Содержание

Нартский эпос абхазов: легендарный автограф народа

Эпос как собрание легенд и мифов целого народа не имеет конкретного автора и складывается в течение продолжительного времени. Нартский эпос — не только древнейший памятник фольклора, но и подспорье историкам в изучении жизни абхазского народа за многие тысячелетия до наших дней.

Аста Ардзинба

Слово «эпос» — из древних времен: оно имеет древнегреческое происхождение. Это один из трех основных типов литературного повествования наряду с драмой и лирикой. Интересно, что эпос, чаще всего, не имеет автора, а складывается в течение продолжительного времени как творчество целого народа. Таким образом, наряду с легендами и мифами о героях, он содержит в себе отражение народной жизни прошлого, часто — очень древнего прошлого.

Как индийская «Рамаяна», шумерский «Гильгамеш» или армянский «Давид Сасунский», так и кавказский эпос «Сказания о Нартах» — древнейший памятник мирового фольклора. Героический эпос народов Кавказа дошел до нас в живом бытовании и до сих пор поражает силой художественного слова.

Из уст в уста. Как формировался нартский эпос

Мифы о могучих братьях-богатырях, сражающихся с великанами и обладающих недюжинной силой, существуют у многих народов Кавказа. В первую очередь, у абхазо-адыгских народов — абхазов, абазинов, убыхов, адыгейцев, кабардинцев, черкесов — и осетин: здесь нартский эпос, по мнению ученых, имеет наиболее глубокие корни. Сказания о нартах представлены также в устном народном творчестве карачаевцев и балкарцев, упоминаются они в вайнахском фольклоре у чеченцев и ингушей.

Несмотря на то, что многие сюжеты сказаний схожи, а имена богатырей созвучны, у каждого народа эпос имеет свои особенности. Вероятно, из-за того, что народные сказители вносили в него определенные верования и представления об окружающем мире, характерные именно для своего народа.

Интернациональность эпоса, то есть его принадлежность к разным по языку и этническому происхождению народам Кавказа, – удивительный факт, загадка, которую многие десятилетия пытаются решить фольклористы, но к общему знаменателю так и не приходят. Одни предполагают, что создателями эпоса были народы так называемой кавказской языковой семьи, а наличие у осетин сказаний о нартах подтверждает их местное, а не пришлое, скифо-сарматское, происхождение.

Другие считают, что западно-кавказские саги сохраняют в себе древнее иранское ядро, и само слово «нарт» имеет иранское происхождение из индоевропейского корня, означающего «мужчина, герой». При этом ученые сходятся во мнении, что эпос абхазо-адыгских народов сохранил архаичные черты и осколки ранних традиций и верований, в то время как осетинские сказания были переработаны, чтобы сформировать более плавное повествование.

Нартский эпос зарождался в горах Кавказа на протяжении тысячелетий. Большинство исследователей считает, что он начал формироваться в VIII-VII веках до нашей эры. Часть ученых утверждает, что истоки нартских сказаний восходят к III тысячелетию до нашей эры. Каковы бы ни были датировки, об одном можно говорить с уверенностью: родились они задолго до появления на Кавказе христианства и ислама. Свидетельство тому – политеизм, присущий сказаниям о братьях-богатырях.

Отдельные истории о нартах объединялись в циклы, которые были связаны между собой, имели общий сюжет и определенную хронологию. Со временем из огромного количества разрозненных мифов о нартах сформировался эпос. Процесс образования нартиады в основном завершился в средневековье, к XII – XIII векам. К этому времени на Кавказе уже появились христианство и ислам, что наложило отпечаток на более поздние предания о нартах. Если в древних повествованиях преобладает языческое мировоззрение, то в поздних уже присутствуют символы и атрибуты монотеистических вероучений.

Кроме того, сказители, чтобы сделать истории о нартах более интересными, часто осовременивали их. Например, в одном из сказаний осетинского эпоса нарт Батраз заряжается в пушку и выстреливает из нее собою в неприятельскую крепость, при том, что огнестрельное оружие появилось на Кавказе на рубеже XVI – XVII веков.

Таким образом, нартский эпос выступает не только как памятник устного народного творчества, но и как исторический источник. В нем нашли то или иное отражение разные периоды социально-экономического и культурного развития народа, создававшего его: от эпохи матриархата до установления феодально-классовых отношений. Именно поэтому нартиаду и называют подлинным автографом, полученным из рук самого народа.

У абхазов нартский эпос имеет смешанную, стихотворно-прозаическую форму, при этом прозаическое повествование преобладает.

Известный абхазский ученый Шалва Инал-ипа писал: «Отдельные фрагменты его (эпоса — прим. ред.) исполняют в песнях, играя на народном двухструнном смычковом музыкальном инструменте « апхярца».

Но только в немногих своих частях эпос дошел в форме песенного повествования, неотделимого от голоса и музыки (существует особая нартская мелодия), а иногда (например, в «Песне матери нартов») сопровождаемого и танцами».

Версий о происхождении самого слова «нарт» существует множество. Некоторые ученые выводят это название от хурритской области Нахрия. Другие говорят об абхазском происхождении термина. Часть исследователей настаивает на монгольских корнях, связывая слово «нарт» с монгольским «нара» («солнце» ), к которому позднее добавился осетинский суффикс « т» — показатель множественного числа существительных (при помощи этой морфемы в осетинском языке до сих пор образуются фамилии). Впрочем, по мнению большинства ученых, наиболее убедительна версия об иранском происхождении термина. Как уже было отмечено выше, они усматривают сходство слова «нарт» с иранским «нар».

Равенство и демократия. Кто они — нарты?

По преданию абхазов, общество нартов — это род, в который входят сто братьев и их единственная сестра Гунда, все они рождены одной матерью по имени Сатаней-Гуаша. Эта большая семья символизирует собою весь народ.

Нарты – высокие, статные и могучие богатыри. Одним ударом меча они могут расколоть скалу, в один прыжок преодолеть обрыв, нарты метко стреляют из лука и виртуозно владеют мечом. С одной стороны, они благородны, отважны, бесстрашны, с другой – подвластны земным страстям: им не чужда зависть, ревность или гнев. При этом они неразрывно связаны своим «братством».

Много времени братья проводят в походах, борются с великанами-людоедами, ведьмами, драконами и иноземными захватчиками. Они отбивают сокровища, неприступные крепости, защищают обездоленных… Героикой боев пронизана вся жизнь нартов. Именно походы, в особенности те, что «для добывания славы» (на абхазском «хьыӡрацара» (хидзрацара) — прим. ред.) образуют основные сюжетные линии нартиады.

Главное действующее лицо абхазского эпоса — нарт Сасрыква, рожденный из камня. Сказания о приключениях Сасрыквы – центральное ядро эпоса. Именно Сасрыква, который почти идеализируется, спасает своих братьев от холодной смерти во тьме. Он сбивает стрелой звезду, которая освещает нартам путь, и похищает у злых великанов огонь для братьев. Он совершает подвиги, защищает обездоленных и слабых, восстанавливает справедливость. В одиночку Сасрыква спасает братьев из утробы злой великанши-людоедки, убивает дракона.

Сасрыква был незаконнорожденным, и потому старшие братья считали его неровней себе и ненастоящим нартом. Кроме того, братья завидовали превосходящему их по силе Сасрыкве, хотя тот не раз вызволял их из беды. В конечном счете, гласит эпос, ожесточившиеся братья выведали у колдуньи уязвимое место Сасрыквы и погубили младшего брата.

«Когда, как клинок дамасский, мальчика закаляли,
Клещами за правую ногу держали его на огне.
Там его слабое место, там и душа его прячется», — поется в сказаниях.

Другая важная фигура нартиады — Сатаней-Гуаща, мудрейшая и нестареющая мать всех нартов. Это один из самых ярких женских образов мировой поэзии. Она умна, хитра, хозяйственна. Нарты всегда обращаются за советом к Сатаней, и советы ее всегда оказываются верными. Многие нарты избежали смерти благодаря своей матери.

Шалва Инал-ипа назвал образ Сатаней-Гуащи умом и совестью народа.

«Сатаней — это воплощение черт идеальной женщины, которая без солнца греет, без луны светит. Сатаней — родоначальница и глава рода, устроительница семейного очага, главная экономка, мудрая прорицательница и чародейка, наконец, учитель народа», — писал о ней ученый.

Известный исследователь эпоса Василий Абаев, в свою очередь, отмечал: «Можно мыслить нартов без любого из героев, даже главнейших, но нельзя их мыслить без Сатаней».

Сатаней пользуется безграничным уважением среди нартов и занимает в их обществе едва ли не самый высокий статус.

«Сыновья ни в чем не перечили ей. Мать одна, а их-то сто! Если бы возвысили они свой голос против матери, что она могла бы поделать с ними?» — говорится в сказаниях.

Другие женские персонажи играют активную роль в сказаниях не так часто. Зачастую девушки становятся объектом споров, перерастающих во вражду между нартами.

Помимо братьев героями некоторых сказаний выступают пришлые богатыри. Интересен эпизод о пришлом герое Нарджхьоу, который похитил сестру нартов Гунду.

Вот как описывает единственную сестру богатырей эпос: «Звали ее Гунда, а за красоту необыкновенную прозвали Прекрасной. Нарты горячо любили сестру свою, воспитывали с большим тщанием, берегли и холили. Жила она в хрустальной башне. Ноги ее никогда не касались земли. Братья кормили сестру только костным мозгом дичи. Тело девушки было подобно свежему сыру — белым и нежным. Кожа отсвечивала точно зеркало. Не мог описать Гунду язык человеческий.

Нарджхьоу – не нарт, но по силе не уступает сильнейшим из них. У него железные зубы, которыми он может раскусить цепи, и стальные усы. Он похитил красавицу Гунду, которая к тому времени была уже сосватана Хуажарпысу. В наказание за разбитое счастье дочери Сатаней-Гуаща обратила Нарджхьоу в каменную глыбу, а несправедливо пострадавший Хуажарпыс обратился в прекрасный рододендрон, радующий своим видом людей.

Мир как нечто само собой разумеющееся. Что любят нарты больше всего?

Интересно, что в нартских сказаниях ровным счетом никак не объясняется происхождение мира и человечества, в то время как сказания других народов раскрывают их представления о том, как возникла жизнь на земле. Нарты же воспринимают реальное существование мира как что-то само собой разумеющееся, и на этом основывается их мировоззрение.

В пантеоне нартов есть покровители, например, грозовых явлений — Афы, лесов и дичи — Айргь-Ажвейпшаа, другие. Однако их нельзя назвать богами в привычном политеистическом понимании, абсолютно авторитетными или всемогущими. Нарты не знают ни священных мест, ни жертвоприношений. В то же время они верят в неопределенное сверхъестественное начало – адоуха, которым, по сказаниям, проникнута и мать нартов Сатаней-Гуаща.

Основная тема нартского эпоса – это патриотизм, бесстрашие и отвага героев в защите своей родины. При этом не меньшим почетом, чем воины, в стране нартов пользуются и обычные труженики: кузнецы, хлебопашцы, пастухи. Они воспеваются так же, как и защитники. Уважительное отношение к женщине, забота о старших и воспитание молодого поколения – темы, которые также отражены в эпосе.

Особенное место в преданиях занимает животное конь. Для нартов это преданный друг, такой же всесильный, как и его хозяин. Кони в сказаниях о нартах никогда не доверятся человеку, пока не испытают его на отвагу и верность в дружбе. Так было и у Сасрыкуа при первой встрече с говорящим конем Арашем, впоследствии ставшим его верным другом и помощником в делах.

Нартский эпос – ключ к истории народов, породивших его, ключ к пониманию культуры, уходящей корнями в глубокую древность. Даже изученный материал – основа для многих научных исследований. А ведь многое безвозвратно утеряно — в том числе, быть может, и некоторые из наиболее важных частей нартского эпоса.

Изучение нартиады началось сравнительно недавно, в XIX веке. В 1940 году были впервые опубликованы четыре нартских сказания. В 1988 году вышли «Приключения нарта Сасрыквы и его девяноста девяти братьев».

Особую роль в исследовании нартиады в Абхазии сыграл академик Шота Салакая — первый абхазский профессиональный фольклорист-нартовед и эпосовед. Другой известный исследователь абхазского нартского эпоса — видный специалист в области кавказской фольклористики Зураб Джапуа.

Обсуждение:Нартский эпос — Википедия

Видимо, когда статья чуть окрепнет, её придётся сделать вводной, сравнения между версиями оставить — а детали уже писать в статьи вида Нартовский эпос осетин, Нартовский эпос адыгов и т. д. А то в кашу всё смешается. — Amikeco 07:32, 12 марта 2009 (UTC).

Лучше разделять по признаку «возможного места происхождения», тогда разделять придеться всего на две статьи «Нартский эпос — Кавказский» и «Нартский эпос — Иранский (арийский)». Может тогда наконец для всех станет очевидно — «Нартский эпос — Иранский» почему то не оставил следов в других странах, где арии, должны были побывали ранее своего прибытия на Кавказ (где они стали предками исключительно осетин), при своем возвращении из Индии.Абаза-Мурат 17:41, 22 сентября 2011 (UTC)

Почему в меньшей степени? У абхазов нартовский эпос занимает центральное место в фольклоре, практически весь фольклор танцует от нартовского эпоса. Auzo 19:15, 2 июля 2009 (UTC)

Призываю придерживаться научной достоверности[править код]

Читая опровержение осетинского происхождения нартского эпоса, мы читаетм:

Разумеется, исследовательская работа по изучению этого памятника сначала опиралась главным образом на осетинский материал. И, <может быть>, этим объясняется тот факт, что вплоть до 50-х годов генезис нартского эпоса связывался по преимуществу с историей осетин. Считалось, что он «проник» на Кавказ вместе с приходом туда аланских предков осетин. Появление доказательств о широком бытовании нартского эпоса также и у других народов Кавказа (многочисленные записи на адыгских и абхазском языках, на языке карачаевцев и балкарцев, чеченцев и ингушей) воспринималось как факт культурного заимствования, и не более. Но уже в середине 50-х годов в советской науке <был провозглашён тезис> о нартских сказаниях как о едином общекавказском памятнике древней эпической поэзии. <Стало очевидным>, что исторические корни, объединяющие нартские сказания всех национальных версий, <надо искать> в основных факторах кавказской общности, таких, как: генетическое родство народов Кавказа; роль единого кавказского субстрата; сходные условия материального общественного существования и тесное духовное общение между этими народами в течение длительного исторического времени.

На основании «может быть», «стало очевидно», «был провозглашен тезис» и «надо искать» невозможно делать научные выводы.

Можете меня забанить, но науку вы не забаните.213.241.253.39 11:45, 25 мая 2011 (UTC)

Давайте придерживаться викитребований и научной достоверности.[править код]

Прошу обратить внимание на следующие вопросы, которые находятся в двойных круглых скобках для удобства дифферениации их от текста).


Предположение об осетинском происхождении эпоса также имеет и опровержение.

Разумеется, исследовательская работа по изучению этого памятника сначала опиралась главным образом на осетинский материал. И, может быть((!)), этим объясняется тот факт, что вплоть до 50-х годов генезис нартского эпоса связывался по преимуществу с историей осетин. Считалось, что он «проник» на Кавказ вместе с приходом туда аланских предков осетин. Появление доказательств о широком бытовании нартского эпоса также и у других народов Кавказа (многочисленные записи на адыгских и абхазском языках, на языке карачаевцев и балкарцев, чеченцев и ингушей) воспринималось как факт культурного заимствования, и не более. Но уже в середине 50-х годов в советской науке ((кем?)) был провозглашён тезис о нартских сказаниях как о едином общекавказском памятнике древней эпической поэзии. Стало очевидным((для кого и на каком основании?)), что исторические корни, объединяющие нартские сказания всех национальных версий, надо искать в основных факторах кавказской общности, таких, как: генетическое родство народов Кавказа; роль единого кавказского субстрата; сходные условия материального общественного существования и тесное духовное общение между этими народами в течение длительного исторического времени.

213.241.253.39 11:53, 25 мая 2011 (UTC)

Скачал этот сборник.
Это вообще-то литературный сборник, не исследование. Нет ни ссылок на источники, ни исследований о происхождении эпоса.
Я присоединяюсь к недоумению анонима по поводу высказываний, явно безпочвенных и противоречащих профильным исследованиям (Миллер, Абаев, Дюмезиль…). Удаляю.—Bouron 16:57, 25 мая 2011 (UTC)

Смешно читать что нартский эпос это прежде всего был у осетин.[править код]

Исходя из это остальные все народы которые там перечислены переняли то же самое, почему бы и нет ведь история это Промтитутка кто как желает тот так и переписывает его. Так же как и Черкеску все народы кавказа носят и думают что это их национальная одежда, очень смешно и обидно что столько бестолковых людей и вообще что жизнь такова что до правды не докопаешься, всё в архивах под грифом секретности.. В нартском эпосе каждое имя можно перевезти и имеет смысл так же есть город в КБР г.Нарткала что в переводе город Нартов который не вчера назван, так же есть и селение Нартан соответственно я считаю из всего выше перечисленного что это Адыгско-Абхазкий эпос, почему Абхазкий тоже потому что эти народы очень близки по культуре языку и вообще. если у вас есть какието источники можете предоставить буду очень рад по теме в общем, прошу писать с холодной головой без фанатизма и патриотизма..нужны конкретные доводы, СПАСИБО! 94.72.9.142 08:32, 10 июля 2013 (UTC)

Жорж Дюмезиль был выдающимся специалистом по абхазо-адыгским языкам, и еще в 1930-х одним из первых привлекал другие кавказские материалы, помимо осетинских. Вот что он писал: Именно у осетин и, конечно, отчасти уже у их далеких предков сформировалось ядро нартовского эпоса и наметились его главные герои. Знаю, что, вынося это суждение, я огорчу своих черкесских и абхазских друзей [2], но magis amica veritas [3]: в основе своей нартовский эпос – осетинский. 2. Он был воспринят несколькими соседними народами, видоизменялся на разные лады, терял и обогащался, приобретая прежде всего различную нравственную окраску. Наибольшее распространение он получил у чеченцев и ингушей, черкесов – восточных и западных – и абхазцев. В этих трех областях, благодаря тому что на Кавказе начиная с 1940 г. официально и систематически проводятся исследования народного творчества, было выявлено огромное количество вариантов. Нартовский эпос привился также, хоть и не дал столь обильного роста, у балкарцев и карачаевцев. 3. На западе – убыхи, на востоке кумыки и дагестанцы оказались менее радушны: племенное имя Нартов им знакомо, но это только синоним «великана» и обозначает тех злых и глупых исполинов, с которыми быстро расправляются местные Давиды. В деревнях Анатолии, где некоторые старики еще говорят по-убыхски, мне случалось записывать варианты знаменитых эпизодов, но то были черкесские или абхазские варианты, рассказанные по-убыхски, поскольку все убыхи сейчас двуязычны, а то и трехъязычны, и переняли традиции родственных народов. urs_syrx_bur

Ну да в статье есть некоторые ошибки.[править код]

Может кто интересовался от куда появилось название осетин в переводе с кабардинского означает платящий народ ( уастын ). И я не думаю что народ с большей численностью ( одни кабардинцы не считая адыгейцев абхазов и т.д. народов) было многократно больше переняло эпос а наоборот. И памятники этого эпоса находят в древней черкесии (дальмены).Альборов Ратмир Жирасланович 85.115.248.44 05:21, 17 августа 2013 (UTC)

Уважаемый Альборов Ратмир Жирасланович, почитайте первый том «Избранных трудов» (Вл., 1990) выдающегося лингвиста и фольклориста-нартоведа В. Абаева. Это сборник статей в частности и по нартоведению, после прочтения которых у Вас не останется вопросов по поводу генезиса Нартовского эпоса. Вот что он пишет в своей рецензии на книгу М. А Кумахов, З. Ю Кумахов. Язык адыгского фольклора. Нартский эпос. М., 1985:

Эпос принадлежит тому народу, среди которого он бытует. Это значит, что осетинские варианты принадлежат осетинам, адыгские — адыгам, абхазские — абхазам. <…> Из этого не следует, разумеется, что отдельные элементы не могли заимствоваться от одного народа к другому. <…> Сторонник адыгского происхождения эпоса А. М. Гадагатль предложил своё толкование имён «Нарт» и «Батраз» (адыг. Пэтэрэз): «Нарт», по его мнению, значит «глаз дарящий», а «Пэтэрэз» — «симметричноносый». <…> А. М. Гадагатль, а вслед за ним авторы рецензируемой книги отстаивают адыгское происхождение нартовского эпоса, Гадагатль — всего эпоса целиком, авторы рецензируемой книги — более скромно: цикла Сослана-Сосруко. Таким образом, по вопросу о происхождении нартовского эпоса мировая наука чётко разделилась на два лагеря. В одном — академик Всеволод Миллер, член Французской Академии наук Жорж Дюмезиль, экс-президент Лондонского Королевского Азиатского общества Гарольд Бейли. В другом — А. М. Гадагатль, М. А. Кумахов, З. Ю. Кумахова. Не буду касаться научных дистанций. Предоставляю судить о них читателю. Позволю себе привлечь внимание к другому весьма существенному обстоятельству. Национальная принадлежность первой группы учёных (русский, француз, англичанин) никак не могла повлиять на их суждения о Нартах. У них не было и не могло быть никаких побуждений «подыгрывать» осетинам. Их научная объективность не вызывает никаких сомнений. Этого нельзя сказать, к сожалению, об учёных второй группы. Они оказались неспособны подняться выше региональных эмоций и взглянуть на вещи объективно и беспристрастно. Их точка зрения напоминает то, что А. М. Горький называл «кочкой зрения». Только с высоты этой кочки могут померещиться «симметричноносые» и «глаз-дарящие» герои. Только с высоты этой кочки могут с лёгкостью браковаться труды таких учёных, как Миллер, Дюмезиль и Бейли. Авторы не замечают, что их неприкрытая, обнажённая тенденциозность только дискредитирует их усилия. Если национальная принадлежность учёного диктует ему его научные позиции и решения, то это уже не наука. Такой «наукой» можно пренебречь как субъективной писаниной, как не имеющей никакого научного значения. <…> Бейли был отлично знаком с трудами Дюмезиля, где обильно привлекается адыгский и другой кавказский материал. Объясняя с иранистических позиций те или иные элементы эпоса, Бейли не вдаётся в полемику с адыгским толкованием этих элементов, предложенных Гадагатлем. Судить его за это нельзя. Книга написана на таком уровне, опускаться до которому уважающему себя учёному было бы стыдно. <…> Рецензируемая книга оформлена весьма помпезно. Переплёт на всю поверхность покрыт золотым тиснением. Видимо, рассчитывая на вкус каких-то примитивов, авторы наивно думали этой мишурой усилить эффект своего произведения. Но этим они впали ещё в одну ошибку. Серьёзная наука пренебрегает подобными эффектами. Знаменитые «Осетинские этюды» Вс. Миллера и «Lègendes sur les Nartes» Ж. Дюмезиля вышли без золотого тиснения. Без золотого тиснения выходили труды Маркса,Энгельса и Ленина, Ньютона, Дарвина и Эйнштейна. Их книги обессмертили себя не блеском переплётов, а блеском содежержания. Этого нельзя сказать — увы — о рецензируемой книге. Вложив много усилий в «блестящее» оформление своего труда, авторы не учли одной опасности: найдётся читатель, который, вместо того, чтобы застыть в восторге перед обильной позолотой, подумает о провинциальной безвкусице и претенциозности. Роскошный переплёт может оказаться той самой «одёжкой», о которой говорит поговорка: по одёжке встречают, по уму провожают. (сс. 381-395) Что касается каламбура «уасэ тын», то это, ув. Ратмир Жирасланович, ничто иное, как народная этимология, ибо русский этноним «осетин» происходит от грузинского названия средневековой Алании— ოვსეთი (ovseti), где ovs-i — «алан» (номинатив ед. ч.), а -eti — топонимический аффикс, как в грузинских географических именах somxeti (Армения), čerkezeti (Черкесия), lek’eti (Лезгистан) и т. д. Роман Хугати

1900 г практически был истреблен черкеский народ!!![править код]

1900 г практически был истреблен черкеский народ!!! Посмотрите последние исследования научные труды там все ясно написано! А почему у близких родственников осетин нету нартского эпаса? И считаю смешным рассуждать что народ много кратно превышающий по численности перенял эпос а не наоборот! Так же есть рисунки еще со времен Зихов очень напоминающий легенду о Сосуруко с огнем! И хочу извиниться за ошибки в тексте и отсутствие знаков препинания так как пишу через тел!

Создатели эпоса — автохтоны Кавказа.[править код]

АКАДЕМИЯ НАУК СССР Институт мировой литературы им. А. М. Горького. 1969 г.

СКАЗАНИЯ О НАРТАХ-ЭПОС НАРОДОВ КАВКАЗА

«…И сейчас я вновь со всей категоричностью хотел бы подчеркнуть свой главный тезис о том, что героический нартский эпос – это результат самобытного (а не заимствованного) творчества сугубо местных кавказских племен, носителей родственных языков, развившихся на основе древнего и единого кавказского субстрата. Поэтому не случайно нартский эпос возник и развивался в таких районах Северного и Западного Кавказа, на территории которых на рубеже бронзового и железного веков бытовали морфологически близкие между собой так называемые археологические культуры: кобанская, прикубанская и колхидская. Они развились и развивались также на базе более древних родственных культур эпохи бронзы. Ныне же на этой территории проживают чеченцы, ингуши, кабардинцы, черкесы, адыгейцы, абазины и абхазы, т. е. народы, принадлежащие к особой, так называемой кавказской языковой семье, отличной от всех языковых систем мира. Здесь я сознательно не упоминаю ираноязычных осетин, проживающих на северном склоне Центрального Кавказа, и тюркоязычных балкарцев и карачаевцев, также представляющих один и тот же единый так называемый кавкасионский антропологический тип, как и все адыги и вайнахи. И наличие у них, в особенности у осетин, развитых циклов нартского эпоса для меня служит одним из доказательств их сугубо местного, а не пришлого происхождения. Только на протяжении столетий они сменили свой язык: одни племена, как осетины – на иранский, другие – балкарцы и карачаевцы – на тюркский языки» —77.87.101.124 20:34, 17 декабря 2014 (UTC)

Если основа эпоса — аланская кочевническая, то каким образом он дошёл аж до сванов? Или у сванов всё же не аланские циклы? —YOMAL SIDOROFF-BIARMSKII (обс.) 06:54, 2 марта 2017 (UTC)

При всем уважении к осетинскому народу, но Жорж Дюмезиль не истина в последней инстанции[править код]

Братья осетины, пишет вам чеченец. Я искренне отношусь с большим уважением и восхищением к осетинской культуре и истории. Вполне возможно, что ядро нартского эпоса зародилось у алан, а осетины как народ лучше всего сохранившие аланский язык и , возможно, мифологию, принципиально важны в вопросе изучения нартского эпоса. Но, как писал осетин Абаев, нартский эпос всё-таки ОБЩИЙ. Адыгская версия нартского эпоса — Адыгская, Осетинская — Осетин, Вайнахская — нахов и т.д. Не исторично, не научно и не справедливо жанглировать словами и выражениями «прежде всего у осетин», «переняли у осетин» и т.д. Во-первых, какова та единица измерения, которая определяет у кого раньше и «прежде всего» появился нартский эпос ? Мы ведем разговор не о материальной культуре, а о народном творчестве. В вопросе фольклора неуместны категории прежде всего, по большей части, на столько то процентов и т.д.

Вся позиция осетин о том что нартский эпос прежде всего осетинский строиться на одном категоричном утверждении Жоржа Дюмезиля. Один исследователь — не истина в последней инстанции. Один отдельно взятый специалист мог ошибиться. Более того, говоря про утверждения Жоржа Дюмезиля справедливо указать как именно он исследовал нартский эпос: 1. Дюмезиль никогда не был на Кавказе 2. Он не проводил полевых исследований и не собирал собственный материал 3. Его изучение нартского эпоса строиться на исследованиях сказаний от адыгов в Стамбуле и прочтении нескольких русскоязычных СТРАНИЦ о нартском эпосе осетин. 4. Французское академическое сообщество относилось к нему враждебно и считала его теории и версии не состоятельными, от чего он вынужден был переехать и преподавать в Стамбул. 5. Наличие у осетинской версии трёх родов Нартов — единственная причина иза которой он «застолбил» нартский эпос за осетинами. Потому что осетинская версия хорошо подходила под его теорию трёх функций. 6. Дюмезиль не исследовал нартский эпос вайнахов и был плохо знаком с его сюжетами, т.е. его исследование нарсткого эпоса как минимум носит обрывочный характер, не полный. 7. Совпадение осетинского трёх-родья Нартов с теорией трёх функций Дюмезиля подтверждает лишь то , что осетины народ иранский — по языку и культуре, но это не означает что нартский эпос иранского (осетинского) происхождения. Если бы все народы Северного Кавказа ПЕРЕНЯЛИ эпос у осетин, то они переняли бы его вместе СО СХЕМОЙ ТРЁХ РОДОВ. Однако из семи автохтонных народов (кабардинцы, черкесы, адыги, карачаи, балкары, ингуши и чеченцы) ни у одного не встречается сюжетная составляющая о трёх родах Нартов. Что является прямым доказательством того, что нартский эпос — всё-таки автохтонное творение, которое было воспринято предками осетин, которые ДОБАВИЛИ свой культурный код о трёх родах Нартов. Повторяю, если бы остальные народы Кавказа переняли бы эпос от осетин, то помимо перенятых персонажей они бы взяли у осетин и саму структуру, но этого мы не наблюдаем.

Важно учесть: Численность осетинского народа на начало 19 века составляла 30 000 человек. Чеченцев — 350 000, адыгских народов — около миллиона. История не знает примеров когда столько маленький народ так сильно влиял на крупные народы. Вся ирония в том, что никто не стал бы утверждать что осетины переняли нартский эпос у автохтонных народов Кавказа, если бы сами осетины не провоцировали эти разговоры , утверждая что целый пласт автохтонных народов заимствовал у них эпос.

ВЫВОД: Жорж Дюмезиль не пользовался авторитетом в академическом сообществе, даже после получения премии за свою теорию трёх функций её считали сомнительной и подвергали критике во Франции, Британии и Германии. Жорж Дюмезиль не был объективен в своём исследовании , как писал Абаев — будучи мифологом индоевропейских народов , он отдавал превалирующее значение индоевропейскому происхождению мифов различных народов, поэтому он был как раз-таки заинтересованным лицом и когда он «столбил» нартский эпос за осетинами, он подыгрывал не осетинам , в этом Абаев прав, он подыгрывал индоевропейцам и своей собственной теории. Сегодня целый ряд европейских и азиатских крупных ученых признают необъективность европейских исследований начала 20-го века как откровенно расистские и европоцентрийские, т.е. как наследие колониального мира и попытку возвысить индоевропейского человека над остальными народами. Поэтому Жорж Дюмезиль не может и не должен служить истинной в последней инстанции. Мы должны учитывать его мнение, но не корректно позиционировать нартский эпос как «прежде всего» осетинский , основываясь на утверждениях Дюмезиля. Это неисторично и не научно.

Теперь касательно Всеволода Милера — его утверждения не могут быть признаны авторитетными, т.к. Милер умер в 1913 году за долго до того, как более подробно были описаны адыгская и вайнахская версии нартского эпоса. Еще один важный факт — Всеволод Милер изучал нартский эпос в разгар кавказской войны в 1860-ые по середину 1870-ых. Это самое страшное и жестокое время Кавказской войны, когда вымерло более 3/4 чеченского народа и целые адыгские племена. Российские ученые , этнографы не имели ни контактов, ни доступа к народному творчеству адыгов и чеченцев. Северный Кавказ кроме Осетии и Ингушетии находился в состоянии войны с Россией. Известна знаменитая цитата Ермолова, что «покорение Кавказа лежит через полное уничтожение чеченцев». Ни о каких исследованиях речи идти не может в такой ситуации. Чеченская версия нартского эпоса стала записываться значительно позже , как и адыгская — примерно в 1920 по 1940-ые. К тому времени Милера не было в живых. Крайне не уместно приводить Милера как объективный источник. И третья причина , почему Милер не может считаться объективным — он был русским этнографом от Российской Империи , т.е. на тот момент вражеского государства в отношении адыгов и чеченцев, против которых велся геноцид. Известно , что грузины и осетины, добровольно вошедшие в состав Исперии и будучи христианами были всячески обласканы Империей, в том числе осетинам давалось приоритетное значение в вопросах исследования Кавказа. Приводить мнение Милера как объективный источник всё равно, что приводить в вопросе осетино-грузинского конфликта 2008 года мнение грузинских журналистов. Повторяю, мы можем и должны учитывать любое более менее авторитетное изречение, но на мы не можем на их основе делать категоричных выводов, а лишь «принять к сведению». 83.110.66.161 03:40, 20 мая 2018 (UTC)

Нартский эпос как альтернативный источник

«Взятый в целом нартовский эпос поражает богатством и разнообразием сюжетного материала. Если не считать античной мифологии и эпоса, то вряд ли где-либо еще можно найти такое богатство» (В.И.Абаев)

Предисловие

Многие народы Кавказа – осетины, адыги (кабардинцы, черкесы, адыгейцы и др.), абхазы, чеченцы, ингуши, балкарцы, карачаевцы – ведут свое происхождение от мифического народа богатырей нартов. Соответственно, до сегодняшнего дня сохранились и различные варианты преданий о древних нартах, как в форме прозаических сказаний, так и в виде поэтических текстов. Ученые единодушно признают, что наиболее полные предания о нартах сохранили осетины. И сам термин «нарт» по их мнению вошел к другим народам Кавказа именно в осетинском оформлении.

По мнению исследователей осетинский комплекс сказаний о нартах начал формироваться примерно в 7-6 вв. до н.э. Естественно, что процесс трансформации этих преданий длился на протяжении многих веков, включая и христианскую эпоху. Кроме того, в нартском эпосе можно встретить и античные сюжеты и сюжеты, свойственные многим другим народам Ближнего Востока и Европы. В общих чертах, ученые считают, что «ядром нартского эпоса послужил древний аланский цикл, восходящий некоторыми элементами еще к скифской эпохе и непрерывно обогащавшийся за счет контактов с другими народами, в том числе с нардами Кавказа». Однако, вопросы генезиса нартского эпоса не являются темой данного эссе.

Любой древний эпос рассматривается наукой как мифологизированное восприятие народом своей истории вплоть до рождения этого народа и происхождения мира. Но какой бы мифологизации и культурной трансформации не подвергался бы эпос, он все равно продолжает оставаться историческим источником, а не сказкой, порождением народной фантазии. Главный вопрос заключается в том, насколько много (или мало) в данном конкретном эпосе можно выделить исторических «зерен», отделив их от «плевел». В данном эссе я и пытаюсь найти в нартском эпосе такие «зерна», но относящиеся не к официальной истории аланов, осетин, а к проблематике альтернативной истории.

Из-за недостатка времени я не стал анализировать весь комплекс преданий о нартах, сохранившихся у разных народов Кавказа. Тот, кого данная тематика заинтересует, сам может продолжить более полноценное исследование. Я лишь остановился на двух темах очень популярных на форуме ЛАИ. Для работы я воспользовался наиболее полным сводом сказаний о нартах, а именно осетинским эпосом. Он изложен в издании «Сказания о нартах. Осетинский эпос», М., «Советская Россия», 1978. Перевод Ю.Лебединского (электронную версию можно найти здесь). При цитировании текста в скобках приводится название конкретного сказания, использованное в указанном издании.

Небожители и «технологии богов»

О комплексе религиозных верований древних нартов однозначно судить сложно, именно в силу его составного характера. В тотемическом плане нарты вели свое происхождения от волка, в плане космическом считали себя сыновьями Солнца. В историческом (мифологическом) аспекте среди прародителей нартов были и подводные люди донбеттыры (о них ниже). В пантеоне нартов присутствуют и христианские святые: Елиа (св.Илья), Уастырджы (св.Георгий), Йонон (св.Иоанн). Причем эти небожители появляются уже в самых ранних сказаниях, сюжеты которых относятся к до-христианской эпохе. Т.е. это следы явной трансформации таких сказаний в более поздние уже христианские времена.

В различных сказаниях можно встретит обращение героя к Богу или к Богу богов. Есть и некоторые варианты такого обращения:

«Сослан, раньше чем приступить к еде, сказал по обычаю: – Жив Бог» («Сослан и гумский человек»).

Но не этот вопрос заинтересовал меня в первую очередь. Помимо безымянного бога в нартском эпосе присутствуют небожители – «дауджыта», которые являются такими же постоянными героями сказаний, как и нарты. В их пантеон входят: Сафа, покровитель домашнего очага (можно предположить, что это аналог славянского Рода, поскольку он явно старший среди небожителей), повелитель громов Уацилла, одноглазый Афсати, властитель благородных зверей, Фалвар, властитель домашних животных, небесный кузнец Курдалагон, повелитель ветров Галагон , владыка вод Донбеттыр. К небожителям также относятся и аналоги христианских святых. Как и в античной мифологии, эти небожители такие же как люди. Но их взаимоотношения с нартами гораздо более простые, зачастую даже панибратские.

« У нарта Урызмага родился сын, и раскатом грома дошла эта весть до небесного Сафа.

– Кто устроит пир в честь новорожденного, тот может взять его на воспитание! И немедля Сафа привел на шелковой бечеве белого вола в селение нартов. К дому Урызмага подошел он и крикнул:

– Долгих лет желаю я новорожденному! Право воспитать его принадлежит мне!

И он немедля зарезал вола и устроил пир для нартов. Мальчика назвали Айсаной. После пира Сафа взял его к себе в небесное жилище». Стал Айсана подрастать. Друзья Сафа пришли любоваться на него. Вместе пришли Уастырджи и Афсати, вместе – Тутыр и Уацилла. Ногбон пришел вместе с Елиа. Выбежал к ним навстречу мальчик и по старшинству помог гостям слезть с коней».

«И сказал Урызмаг: «…Пусть долго живет на свете друг мой Сафа, который воспитал для нартов такого отважного юношу»! («Айсана»)

«Вместе с небожителями Никкола и Уастырджи не раз гостил Афсати у нарта Аца, и поклялись тогда в вечной дружбе нарт Аца и небожитель Афсати. Много подарков предлагал Афсати своему другу. От всего отказывался Аца, и только золотую вечную свирель принял от друга. Теперь эта свирель была в руках Ацамаза». («Ацамаз и красавица Агунда»)

И подобные формулировки встречаются в нартском эпосе неоднократно. Более того, в паре сказаний есть конкретный временной показатель, который используется для того чтобы подчеркнуть древность эпохи:

«В те давние времена, когда нарты были в полной славе, когда море было им по щиколотку и широко была открыта им дорога на небо, жил в почете нарт по имени Дзылы». («Нарт Дзылы и его сын»)

В то время нарты с небожителями ели и пили за одним столом. Позвала Шатана к себе в дом Курдалагона, он быстро явился на зов ее. («Как рожден был Сослан и как его закалили»)

Кстати, небесный кузнец Курдалагон из всех небожителей является наиболее общительным. Более того, он постоянно помогает нартам, используя свое кузнечное мастерство. Чаще всего эта помощь выражается в создании различных магических артефактов: чудесной свирели, выкованной из небесной стали фатыг (свирель играет сама), колокольчиков и бубенцов, звенящих на разные голоса, обладающие магическими свойствами оружие – меч, стрелы и т.п. Все эти артефакты вручаются именитым нартам, героям и переходят, как правило по наследству.

Самой вершиной кузнечного мастерства Курдалагона стала операция по «закаливанию» Сослана, т.е. превращение поверхности его тела в стальной панцирь («Как Сослан закалил себя»). В результате этого Сослан становится самым могущественным из всех нартов. Он по первому зову приходит на помощь своим сородичам, он несокрушим в битвах. И здесь нужно отметить одну техническую особенность. Во время боя стальной панцирь Батрадза так накаляется, что он вынужден прыгать в море или другой водоем, чтобы остудить тело и только после этого продолжает схватку. Эта слабость и сыграла в конце концов роль «ахиллесовой пяты» в гибели Батрадза. Следствием такой операции стало и то, что Батрадз после этого, вероятно, не смог оставаться на земле. Хотя в эпосе причина этогоуказана не конкретно:

«Возмужал Батрадз, и таким доблестным мужем он стал, что пребывал на небе и долгие годы не показывался в нартском селении».(«Батрадз и Тхыфырт Мукара»)

Кстати, в сказании «Как Батрадз закалил себя» нарт ведет себя по отношению к небесному кузнецу Курдалагону просто фамильярно. Он запросто появляется в его небесной кузне и требует закалить свое тело. А после «операции» вместо благодарности проявляет хамство:

«А Батрадз поднялся к Курдалагону и сказал ему: – Если ты как следует не закалил меня, горе твоему очагу! Я голову сорву с твоих плеч! – И тут Батрадз положил ногу свою на наковальню Курдалагона и ударил по ней молотом: по стальному звону узнал Батрадз о том, что он закален хорошо…»

Возможно, такой характер взаимоотношений между нартами и некоторыми небожителями не более чем отражение национальных черт характера кавказских народов и на это не следует обращать особого внимания. Тем не менее, за тканью сказочных эпизодов иногда можно различить и любопытнейшие детали. Так в одном из сказаний упоминается способ, которым Курдалагон путешествовал между своим небесным жилищем и землей:

« Семь дней и семь ночей пировали гости Уархага, а когда кончился пир, вскочил Курдалагон на гребень огненной бури и, словно крылатый Пакундза, умчался в небеса. («Рождение Ахсара и Ахсартага»)

Правда, знакомое описание «колесницы богов», которое можно встретить и у других народов мира. Однако, это не самое интересное описание летательного аппарата в нартском эпосе. Есть и более детальное в сказании «Как Сослан женился на Косер». Там есть несколько очень любопытных и именно технических моментов, поэтому я привожу здесь достаточно обширную выборку из текста этого сказания.

«Вошла в свою летающую башню красавица Косер. Поднялась она на башне в небо. Тогда собрались нарты, чтобы посмотреть на это диво, и она такое слово сказала им:

И опустила красавица Косер свою башню на землю, к людям.

– Тот, чьи это стрелы, пусть подойдет сюда, – сказала Косер. – Он будет моим суженым.

Обрадовался Сослан, рванул двери башни и вошел в нее.

– Подожди, безумец, подожди! – закричала Косер. – Не сумеешь ты управлять моей башней!

Но не послушал ее Сослан. Рассердилась Косер. Послала вверх свою башню, а сама выскочила из нее на землю. Сослан же не заметил, что Косер выскочила из башни, обежал он всю башню и нигде не нашел ее.

«Значит, обманула эта коварная», – в гневе подумал Сослан. А башня все летит вверх и уносит Сослана.Долетела башня до самого неба и остановилась. Что делать тут Сослану? Разгневался он и спрыгнул с вершины башни на землю. Камнем полетел он вниз – чем ближе к земле, тем быстрее. Достиг земли и со всей силы своего полета стремительно пробил ее насквозь».

« А Косер, пока Сослан был в преисподней, находилась на земле. Дошел слух до нее, что вернулся Сослан, и подумала она: «Кто его знает, может быть, он обиделся на меня?» Велела она своей башне спуститься вниз, вошла в нее – и опять повисла башня между землей и небом.

« И там же, наверху, между землей и небом, помирились нарт Сослан и красавица Косер. А потом велели они башне крутиться и спустили ее вниз на землю.

Сколько пожили они среди нартов, никто не знает, но красавица Косер привыкла жить одна в своей летающей башне между небом и землей и никак не могла ужиться с нартами. … Так разошлись Сослан и красавица Косер. Красавица Косер села в свою башню и поднялась в небесное лоно, а Сослан остался жить с нартами».

Согласитесь, для народной сказочки слишком много технических деталей, вплоть до знакомства с законом ускорения свободного падения.

И еще на одной принципиальной теме, отраженной в нартском эпосе хотелось бы остановится, а именно, на происхождении производящего хозяйства и металлургии. Этот сюжет, пусть и в сильно мифологизированном виде, описан в сказании «Чем небожители одарили Сослана ». Сослан был воспитанником Сафы. Вот Сафа созвал на пир небожителей, а Сослан на нем присутствовал и им прислуживал. И небожители по своей доброй воле решили одарить юного нарта. И вот что получил он в качестве даров: от Уастырджи меч фаринк, изготовленный Курдалагоном, домашний скот от небесного покровителя скота Фалвара, хлебные зерна от повелителя громов Уациллы, соху от Курдалагона, осенний ветер от повелителя ветров Галагона (т.е. технику обработки зерна) и водяную мельницу от повелителя вод Донбеттыра. Т.е. достаточно полный набор земледельческих технологий и скотоводства. И еще в одном сказании («Нарт Дзылы и его сын»), еще в более аллегорической сказочной форме развивается сюжет о том, что нарты получают от небожителей зерно и скот.

Есть в нартском эпосе еще один очень интересный момент, о котором хотелось бы упомянуть. Речь идет о подводных жителях донбеттырах, владыка которых сам Донбеттыр относится к небожителям. Достаточно насыщенный информацией сюжет приведен в сказании «Меч Ахсара»:

«Быценаги (подводные жители) охотились, а тут вдруг на небе раскрылись ворота, и упал оттуда обломок небесной руды прямо на голову старшего из быценагов и пробил ее насквозь. Быценаги унесли этот обломок небесной руды к себе под воду. Ахсар узнал об этом и задумал отобрать у них этот обломок».

«…братья же Ахсар и Ахсартаг разыскали ту кладовую, где быценаги хранили свою руду. Нашли они обломок небесной руды, спрятанный быценагом, и отнесли небесному кузнецу Курдалагону. Из этого обломка сделал себе Ахсар обоюдоострый меч – такой, что от удара его любой камень, любой металл пополам распадались, а сам меч не тупился».

После этого Ахсар истребил быценагов. Причем ему помог советом один из донбеттыров. Т.о. в эпосе четко различаются подводные жители быценаги (их природа из сказания не ясна) и подводные люди донбеттыры. Более того, в следующих двух сказаниях «Яблоко нартов» и «Красавица Дзерасса» описывается как брат-близнец Ахсара Ахсартаг попал в подводный мир. Он опустился на дно моря и оказался в подземном жилище донбеттыров. «Стены дома – из перламутра, полы – из голубого хрусталя, и утренняя звезда светит с потолка». («Красавица Дзерасса»). Вполне конкретное описание помещения с искусственным покрытием стен и прозрачным (хрусталь) полом и источником искусственного же освещения. Здесь в подводном жилище Ахсартаг женится на дочери владыки Донбеттыра красавице Дзерассе.

Впоследствии Дзерасса волшебным образом (после смерти и в результате непорочного зачатия!!!) рождает Шатану. Образ Шатаны – самый яркий женский образ в нартском эпосе. Она и самая мудрая из женщин, к которой за советом и помощью обращаются все нарты. Она обладательница сильнейших магических способностей и владелица магических артефактов. Шатана является матерью Сослана. Аналогичное описание жилища донбеттыров есть в другом предании, где Урызмаг (сын Асхартага) спускается в подводное жилища, расположенное внутри скалы на небольшом островке в море. «Сел Урызмаг, огляделся и видит, что пол под его ногами из голубого стекла, перламутром выложены стены и утренняя звезда горит в потолке». («Безымянный сын Урузмага»)

Т.о. в мире нартов, помимо них и других народов, живет еще одна человеческая раса, во много раз превосходящая тех же нартов в уровне технического развития. Эта раса «дауджыта» имеет свои поселения как в воздушном, так и в подводном пространстве. «Дауджыта» благоволят к нартам, обеспечивают их культурно-экономическое развитие, постоянно покровительствуют, снабжают отдельными техническими изделиями (как правило, очень могущественными), берут изредка мальчиков на воспитание и в отдельных случаях даже вступают в брак с нартами. Владелица летающей башни красавица Косер, бывшая недолгое время женой Сослана, вероятно, тоже относилась к этой расе. Хоть в эпосе об этом прямо и не говорится, но указывается, что «красавица Косер привыкла жить одна в своей летающей башне между небом и землей и никак не могла ужиться с нартами». Кстати, исследователи отмечали, что нарты никогда не вступали в противоборство с «дауджыта». Конфликты происходили только с христианизированными небожителями: Елия, Уастырджы, Ойноном. И причиной гибели нартов послужило то, что они решили померяться силами с Богом (но не «дауджыта», вспомним, что Батрадз даже угрожал небесному кузнецу Курдалагону).

Здесь уже упоминались разные артефакты изготовленные небожителями и поступившие в распоряжение нартов. Таких образцов «технологий богов» в эпосе упоминается достаточно много. Например, Шатана владела магическим зеркалом, способным передавать информацию не только о событиях, происходящих за многие километры, но и о событиях недавнего прошлого. Есть в эпосе упоминания боевых артефактов, имевших автоматизированную (кибернетическую?) природу. Например, неуязвимый шлем Бидаса, который перед боем сам одевался на голову воина. Или непробиваемый панцирь Церека, принадлежавший мифическому богатырю Цереку. Он также сам одевался на тело в случае боевой тревоги. Хотя про самого Церека упоминаний в «Сказаниях о нартах» нет.

Есть описания и других волшебных предметов: «Есть здесь, в пещере Кандзаргаса , волшебная кожа. На ней можно уложить все богатства мира. Есть у него волшебная веревка – что ни обернешь ею, все теряет тяжесть и делается легким, как мотылек. Обладает еще Кандзаргас двумя пружинными крыльями. Что ни положишь на них – все унесут они через горы и леса туда, куда ты захочешь» Симд нартов»).

В нескольких сказаниях упоминается, что предки нартов говорили на хатиагском языке. Почти все его забыли. Но у Шатаны сохранился железный сундук с сокровищами предком. Открыть его можно лишь обратившись к нему на хатиагском языке. Это легко сделал Батрадз (а он рос и воспитывался на дне моря у донбеттыров). Такой же сундук имел и семиглавый крылатый великан Кандзаргас . Его Батрадз открыл тем же способом («Симд нартов»). Можно, конечно, все это отнести на счет богатой народной фантазии. Но, как говорится, «сказка ложь…».

Нарты и великаны

Один из самых распространенных сюжетов осетинского эпоса – борьба нартских героев с великанами, в которой нарты, естественно, выходят победителями. Как уже упоминалось, нартский эпос – произведение «многослойное». Он неоднократно перерабатывался и адаптировался в течение всего периода своего существования. Поэтому и образы великанов в эпосе не очень конкретизированы. Я попытался провести простейшую классификацию персонажей великанов по материалам «Сказания о нартах».

Общее название для великанов в нартском эпосе – «уаиги». Но этим словом обозначали разных человеческих существ огромного роста. При первом приближении можно выделить три типа великанов – уаигов:

– фантастические великаны,

– мифические великаны,

– исторические гиганты (племена и отдельные рода и семьи).

Я специально использовал два синонима (великаны и гиганты) для разделения, прежде всего, по хронологическому признаку. Т.е. под великанами я подразумеваю более древних и более крупных существ. Еще раз подчеркну: разделение очень условное и не претендующее на какое-либо методологическое обоснование.

Первый тип персонажей – фантастические великаны, самый немногочисленный, они присутствуют всего в паре сказаний. Фантастическими я их назвал потому, что они в эпосе отображены как многоголовые существа. Так В сказании «Симд нартов» упоминается: «Много лет назад семиглавый крылатый уаиг Кандзаргас за дальние горы унес одного из предков твоих по имени Уон и сделал его своим пастухом». В сказании «Доля старшего и доля младшего» упоминаются 9-ти и 12-тиглавые уаиги. Но они скорее являются аллегорическими изображениями препятствий. Т.е. герой должен победить этих чудищ (преодолеть препятствия), охраняющих мост или ущелье, чтобы достичь своей цели. Можно предположить, что данный тип уаигов является сильно мифологизированным воспоминанием об очень древних временах, когда на земле жили люди огромного роста. И развитие этого сюжета можно обнаружить в сказаниях, где встречается второй тип уаигов.

Это мифические великаны и они представлены в эпосе более многочисленными образами. В сказании «Сослан ищет того, кто сильнее его» герой встречается с семьей великанов людоедов. «Пошел Сослан по берегу реки и пришел к какому-то дому. Переступил через порог Сослан и видит: сидит у очага женщина, и так она велика, что между зубами ее ласточка свила гнездо». Здесь же упоминается и уаиг-пахарь, одноглазый и однорукий, который и спасает Сослана, спрятав у себя во рту. Естественно, это очень гиперболизированный образ уаига. Однако от фантастических великанов он отличается тем, что эти мифические великаны показаны как ведущие такой же образ жизни как и обычные люди. Иногда даже этих великанов привязывают к конкретной местности: «Спустился Сослан по кровавому следу вниз, в ущелье, и видит – лежит на дне ущелья убитый олень, а возле него стоит человек. А человек этот ростом не меньше башни». И был он родом из страны Гум («Сослан и гумский человек»). Локализовать сегодня географическое положение земли Гум вряд ли возможно, но для древних сказителей она наверняка имела определенное место в известном им мире. Название местности встречается и в сказании «Сослан и сыновья Тара». Сослан опять встречается с огромными великанами, которые живут в стране Балга на берегу моря и богатой степными пастбищами. «Но вот приблизилась к нему туча, и увидел он, что это не туча, а всадник скачет к нему. Конь под всадником ростом с гору, а сам всадник на коне – как стог на горе. От дыхания всадника и коня его туман поднимается над степью. Глубокую борозду по земле оставляет его сабля. И то не вороны над тучей, а комья земли и куски дерна взлетают над головой всадника из-под копыт его коня. «Так вот каков Мукара, сын Тара! – подумал Сослан». Мукара в эпосе тоже называют термином «уаиг».

Сравнительный рост мифических уаигов показан также в сказании «Нарт Сослан и уаиг Бызгуана»: «Уаиг Бызгуана вскочил со своей постели, выскочил во двор и увидел Сослана. А Сослан ростом ему по щиколотку». Конечно, такую информацию не следует воспринимать как всерьез описывающую рост древних великанов. Но на мой взгляд, это отраженное в народной памяти воспоминание о тех древнейших временах, когда на земле существовали великаны, чей рост был несравнимо большим (не 2,5 – 3 метра), чем у обычных людей.

И в подтверждение этого предположения я приведу достаточно обширный отрывок из одного любопытного сказания «Нарты и кости Уадмера». В нем говориться, что двенадцать именитых нартов поехали на охоту. На какой-то равнине они заночевали в пещере. Утром оказалось, что это череп. А вокруг во множестве разбросаны кости. «Здесь и огромные человеческие, и лошадиные, и собачьи, и кабаньи…». «Соскочил Сослан со своего коня, выбрал человеческие кости, потом собрал лошадиные и тоже положил их отдельно, подобрал и собачьи кости, и кости кабана. Из человеческих костей сложил он скелет великана и сказал:

– А теперь я буду просить Бога, чтобы предстало перед нами это чудесное существо таким, каким оно было в свое время!»

«И он стал просить: – О Бог богов! Оживи этого человека, только чтобы не было у него ног ниже колен и чтобы глаза его ничего не видели. Сразу после этих слов череп заколебался, потом приросли , к нему все остальные кости, покрылись они мясом и кожей, и человек ожил. Только не было у него ног ниже колен – потому не мог он ходить, и не было глаз – и потому он ничего не видел. Зашевелился великан, сел, потянулся». Начали нарты общаться с великаном. Вот отрывок из этого диалога:

«– Жалкая у вас участь, если вы живете такой никчемной пищей! Скоро, видно, ваша погибель придет. Огонь у вас есть?

– Есть,– ответил Сослан и спросил:– А вы чем кормились?

Мы кормились охотой и соком земли, – ответил великан.

– А как же вы добывали сок земли?

Засучил тут великан свой рукав до самого плеча и запустил руку в землю. Выгреб он полную горсть земли и сказал Сослану:

– Подставь свою ладонь.

– Подставил Сослан свою ладонь, сжал великан в кулаке землю, и жирный сок земли закапал в ладони Сослана и сразу наполнил их». Сослан вылизал то, что наполнило его ладони, – и сок земли, подобно жирному мясу, сразу ударил в его сердце. И так насытился сразу Сослан, что показалось ему, будто он объелся.

– Теперь тебе не захочется есть целую неделю, – сказал великан.

– Только пить будешь время от времени. Сослан спросил великана:

– А ты из какого людского рода?

– Я из уадмеров, – ответил великан».

« Тогда снова помолились нарты. – О, Бог богов! Преврати его снова в то, чем он был. – И тут же исчез уадмер, только череп его величиной с большую пещеру остался лежать посредине равнины».

Из этого сказания видно, что для древних великанов огромного роста существовало даже отдельное наименование, отличное от термина «уаиг». Возможно, древние жители Кавказа находили в земле человеческие черепа, во много раз превышающие их собственные. И это послужило причиной формирования таких вот мифов.

И заканчивая пассаж о мифологических великанах следует упомянуть о наличии в нартском эпосе хорошо нам знакомого сюжета о циклопе. В сказании «Урызмаг и кривой уаиг» рассказана история совершенно аналогичная истории об Одиссее и циклопе Полифеме. Впрочем в этом как раз нет ничего удивительного, поскольку нам хорошо известно о существовании тесных культурно-экономических связей между Кавказом и античным миром.

И, наконец, третий тип уаигов, который я назвал историческими гигантами. Причиной этому послужило предположение о том, что судя по сведениям, приведенным в нартском эпосе, эти уаиги жили рядом с людьми уже в исторические, а не в незапамятные времена. Сюжеты о них являются самыми многочисленными в «Сказаниях о нартах». Чтобы не утруждать читателя многочисленными цитатами, я приведу лишь ряд умозаключений, к которым можно прийти при знакомстве с этим источником.

Во-первых, можно предположить, что рост этих уаигов был не столь огромен как у мифических великанов. Скорее всего, в среднем он достигал 3 метров. Прямых указаний в эпосе на это нет. Но по косвенным данным, (например, то что нарты сидели с уаигами за одним столом и т.п.), такое предположение мне кажется вполне вероятным. Основная масса уаигов жила довольно далеко от земель нартов. Несколько раз упоминается, что нарты, отправляясь в поход на уаигов, проводили в пути дни, а то и недели. В одном сказании «Нарт Урадз и уаиг Ахсуалы» говориться, что уаиг Ахсуалы похитил красавицу и унес ее в страну Сеха (Сехские степи), где был его замок. Там он заточил ее в высокую башню. Сам уаиг жил охотой. В другом сказании «Нарт Сидамон» упоминается уаиг Схуалы, который убил на горе Уарпп нарта Бцега. Нарты отправились в поход, чтобы отомстить. Уаиг жил очень далеко, только на восьмой день нарты достигли степей Кирмыза, где бились уаиг и Бцега. Схуалы имел свои стада, но время проводил на охоте. Обычной смерти он не боялся. Этот фактор свойственен многим сильным уаигам и упоминается в других сказаниях. У Схуалы была жена и богатырский конь.

В сказании «Нарты и черноголовые уаиги» говорится о целом племени гигантов: «Черноголовые уаиги были могучими насильниками. Это, беспощадное и здоровое племя победило всех людей, что жили по соседству с ними. Непобежденными остались одни только нарты – удалой народ». Когда старших нартов не было в селении, уаиги напали, разграбили нартские дома и башни и увели в плен их девушек. Когда старшие нарты вернулись и узнали о несчастье, они отправились в ответный поход. И, опять-таки, в неблизкий: «Разгневались нарты и снарядили большой поход в Страну черноголовых уаигов. Ехали день, ехали два, неделю, две недели». Они напали на укрепленное селение уаигов и семь дней сражались, но не могли их победить, поскольку убитые уаиги утром оживали. Здесь мы опять сталкиваемся с приписыванием гигантам волшебных свойств. Победить нартам помог небожитель Уастырджи.

С другой стороны, в разных сказаниях упоминается об отдельных семьях уаигов, которые жили по соседству с нартам, иногда даже на ближайшей горе («Батрадз и заносчивый сын уаига Афсарона»). В этих сказаниях приводятся основные, так сказать, характеристики уаигов. Отмечается их огромная сила и, одновременно, глупость. Впрочем, такие характеристики гигантов можно встретить в мифах разных народов мира. Равно как и еще одну черту, то что гиганты были каннибалами. В сказании «Как Батрадз спас именитых нартов» рассказывается как именитые нарты отправились на охоту. Погнались за оленем, который увел их за семь гор (что, в общем-то не рядом). Там они наткнулись на башню, «сложенную из огромных валунов». В ней жили семеро уаигов. «Услышав зов нартов, выбежали они и обрадовались: горная мелкота, как называли они людей, сама явилась к ним. Пригласили они нартов в свое жилище, усадили их в ряд возле очага, сами же переглянулись, и трое принялись строгать шампуры, а четверо начали разводить огонь». И еще одна цитата из того же сказания

Нартский эпос

Если спросить абхаза или абхазку, — независимо от того, кто они и где живут, на берегу ли Черного моря или в высокогорном селении Лата, в верховьях шумного Кодора, на курорте ли Гагра или в индустриальном Ткварчале, — что известно о нартах, то ответ будет, пожалуй, везде один: «Сказания о нартах нескончаемы».

Таким большим, бесконечным представляется в сознании абхазского народа героический нартский эпос.

Хотя нартский эпос в своих древнейших частях восходит, по-видимому, ко второму тысячелетию до н. э., но он продолжает жить и поныне. Когда в 1945 г. в сел. Ачандара В. И. Абаев спросил у старого кузнеца Лумана Авидзба, знает ли он что-нибудь о нартах, последний ответил: «Нартов знают все». Бережно сохранил его народ и, несмотря на превратности исторической судьбы, пронес сквозь века, передавая из уст в уста, из поколения в поколение.

К эпическому творчеству располагает большой исторический опыт. А история абхазского народа, живущего с незапамятных времен на кавказском берегу Черного моря, полна бранных дел и суровых испытаний. Неизвестно, порождением каких именно конкретно-исторических условий являются нарты, но эпические сказания больше, чем любой другой жанр словесного фольклора, связаны с историческими судьбами его создателей и в них ярче всего выражается национальное самосознание и дух народа.

Нартский эпос — очень древний, едва ли не самый архаичный по типологии эпос в мире и, несомненно, имеет мифологическую подоснову. Но, вместе с тем, в обобщенно-художественной, нередко фантастической форме он рисует картину исторического прошлого породивших его народов. Это древнейший памятник поэтической культуры, пользующийся огромной популярностью и рассказывающий о героическом прошлом народа, о его борьбе против всякого рода притеснителей, о чудесных подвигах народных героев. Первейшую особенность нартского эпоса составляет его многонациональность, которая вообще представляет собой редкое явление в области эпического творчества народов.

Эпос о героях-нартах широко распространен у Абхазов, Абазин, Убыхов, Адыгов (Адыгейцы, Кабардинцы, Черкесы), Осетин, а также Карачаевцев, Балкарцев, отчасти у Ингушей, Чеченцев, Дагестанцев и др. Однако, наиболее глубокие корни он имеет в фольклоре Абхазского, Адыгского и Осетинского народов.

Как известно, в области духовной культуры для всех народов главным источником творчества является свой жизненный опыт, свои исторически сложившиеся условия существования. И абхазские нартские сказания, при всем их сходстве с нартским эпосом других народов, особенно адыгских, являются оригинальным фольклорным и культурно-историческим памятником первостепенного научного и художественного значения. Черты своеобразия и оригинальности абхазскому нартскому эпосу придают национальные фольклорные традиции и вообще условия конкретно-исторической жизни и этнографического быта абхазского народа.

Нартский эпос создавался в течение многих веков. В нем нашли то или иное отражение разные периоды социально-экономического и культурного развития народа, начиная, может быть, с эпохи матриархата и вплоть до развития феодальных. классовых отношении. Многое из созданного за это время разрушилось, многое изменилось. Но удивительно стойко сохранялась первоначальная идейно-художественная сущность нартского эпоса, что, пожалуй, особенно относится к абхазским сказаниям. Подлинной нартской идеологии чужды взгляды и идеи классового общества, несовместимые с архаическим равенством и демократизмом. Такие взгляды и идеи вообще в нартском эпосе являются позднейшими наслоениями, а в абхазских сказаниях, в отличие от кабардино-осетинских, не нашли почти никакого отражения. В них не упоминается почти ни один из современных или известных истории народов, если не считать редких указаний о «несчастном абхазе Сасрыкве» (в рассказе «Уахсит, сын Нарта Сита» один из героев говорит: «Абхазский дух! Абхазский дух! Откуда взялся этот абхазский дух!»)

Согласно абхазским сказаниям, нартское общество организовано в материнский род. Оно состоит из ста братьев и их единственной сестры, рожденных одной матерью. Такого большесемейного коллектива, символизирующего собою весь народ, не найти ни в одном эпосе.

В основе хозяйственной жизни нартов лежит коллективное производство и потребление. В эпосе прославляется богатырский труд человека, в частности, труд земледельца, работа нартского кузнеца, мастерство матери нартов, в частности, в ткацком деле. Нарты занимаются пашенным земледелием, разводят просо, лен, осваивают культуру винограда. Охота и скотоводство составляют главное хозяйственное занятие мужчин. У них водятся табуны диких лошадей, стада коров и овец, причем о скотоводстве говорится как о само собой разумеющейся отрасли хозяйства.

Коллективному производству и потреблению соответствует общественное сознание, равно как и ряд бытовых черт, как например, общий «нартский дом», общесемейный котел, длинная скамья для совместных трапез, винный кувшин «на сто человек», общее кладбище и т. п.

Поздние слои эпоса отражают распад и разложение первобытнообщинного строя. С появлением частной собственности, когда «потянулись нарты в разные стороны, говоря: «это — мое, это — твое!». Усиливается разлад внутри нартского общества, учащаются споры из-за котла, кувшина, винограда и тому подобных объектов собственности.

Едва ли не самое существенное значение имеет описание воинских походов. Весь быт нартов пронизан героикой боевой жизни. Нескончаемые походы «для добывания славы» (хьызрацара) образуют основные сюжетные линии эпоса. Нартская конная дружина вооружена луками и стрелами, а также кольчугами, мечами и другими доспехами. Цель войны — отбитие сокровищ, взятие неприступных крепостей, принадлежащих злым существам, защита обиженных и т. п.

Они ведут успешную борьбу с иноземными насильниками, злыми силами природы, драконами и, особенно, великанами-людоедами. Это составляет основное содержание эпоса. Вместе с тем нарты были первооткрывателями. Нередко они совершают походы с единственной целью дойти до неизведанных земель, «где еще не ступала нога человека».

Большое место занимает борьба за утверждение брака и «семьи. Единственный способ заключения брака, который мы находим в сказаниях, — это похищение невест. Так, одной из ярких страниц является рассказ о том, как герой Нарджхьоу приходит однажды к нартам и насильно увозит их сестру Гунду Прекрасную. Характерно, что дяди по матери и племянники по сестре помогают друг другу, в частности, в брачных делах. Интересно также, что при довольно развитом словаре кровно-родственных отношений в эпосе значительно слабее «выражена терминология свойства, выражающая отношения, возникающие при более позднем, индивидуальном браке.

Хотя нарты являются созданием народного вымысла и облечены в мифические образы, тем не менее, многие из них покоряют жизненностью характеров; они неразрывно связаны со своим «братством», то есть народом. Элементы мифа, сказки, условности растворяются в могучей художественной правде. Наиболее архаичным и в то же время необычайно ярким и художественно совершенным является героико-эпический образ всемогущей матери нартов Сатаней-Гуаши, которая «без солнца греет, без луны сверкает». Сатаней — это воплощение черт идеальной женщины. Она выступает как родоначальница и глава рода, устроительница семейного очага, домоуправительница, главная экономка, чародейка и мудрая прорицательница, предсказывающая будущее, нестареющая и бессмертная мать и наставница народа. Говоря словами В. И. Абаева, «можно мыслить нартов без любого из героев, даже главнейших, но нельзя их мыслить без Сатаней». Это один из самых ярких женских образов мировой поэзии. А. М. Горький назвал нартскую Сатаней поэтической метафорой, «гениальным символом» и ставил ее в один ряд с такими образами, как Прометей, Геракл, Святогор, Илья, Микула и другими гигантскими обобщениями жизненного опыта народа.

Из других женских образов самой, выдающейся является «единственная» сестра нартов — светозарная Гунда Прекрасная, с именем которой, между прочим, связано несколько названий местностей в горной Абхазии (в частности, одна из священных гор юго-восточной Абхазии называлась Нани-Гунда, где будто бы каждую субботу выпадал снег и на которую не всякому было дано подниматься).

Однако, главнейшим героем абхазского эпоса является Сасрыква. Это его, в первую очередь, абхазы называют «афырхаца» — «мужественным среди мужественных», «героем грозовых божеств». Когда в народе говорят, что героизм — это порождение нартов, то имеют в виду прежде всего Сасрыкву.

Сасрыква — популярнейший нарт. С именем этого любимейшего абхазами народного героя связано больше всего легенд, преданий и поговорок. В разных местах Абхазии на берегах горных потоков до сих пор показывают камни будто бы со следами копыт его волшебного коня, носившего своего могучего седока через горы, реки и моря. По преданию, в урочище Айцера, близ Сухума, находится древняя каменная гробница Сасрыквы. Другая гробница «Нарта Сасрыквы», датируемая ранним средневековьем, имеется в окрестностях сел Амзара в Кодорском ущелье. Одна из пословиц, прославляющих ни с кем не сравнимого Сасрыкву, гласит: «Даже горный орел решился состязаться в полете (в беге) с Нартом Сасрыквой». Смысл этой пословицы состоит в том, что никто на свете не может ни в чем сравниться с Сасрыквои: Он летит выше и быстрее горного орла.

Сасрыквовский цикл-важнейший и наиболее законченный цикл эпоса. В нем рассказывается о его рождении, подвигах и гибели. В отличие от других вариантов нартского эпоса, в абхазских сказаниях Сасрыква — самый младший и любимейший сын Сатаней-Гуаши. Она родила его неестественным образом, выковала из камня, дала имя, закалила огнем и железом, снабдила неразлучным легендарным конем, наделила умом и бесстрашием и сделала непобедимым героем, превосходящим всех нартов, вместе взятых.

В образе Сасрыквы нашел свое воплощение гуманистический прометеевский миф, идея бескорыстного добра. Ему, как и некоторым другим нартам, присущи черты так называемого «культурного героя», оставляющего после себя человечеству те или иные неизвестные ранее навыки и культурные ценности.

Сасрыква совершает множество подвигов. Например, он впервые укрощает дикого коня, к которому люди и подойти боялись, одерживает блестящую победу над прожорливым драконом в подземном царстве, избавив тем самым народ от несчастья и др. Однако главнейшей темой этого цикла является добывание огня. Спасая собратьев от холодной смерти, отважный Сасрыква дважды добывает огонь — сперва небесный, а потом — земной. Вначале он стрелою сбил с неба пылающую звезду, чтобы нарты могли временно отогреваться около нее, а затем отправился на край света к чудовищному великану и в бесстрашной борьбе отвоевал у него настоящий, земной немеркнущий огонь, который принес братьям и развел им громадный костер. Все это не означает, что огонь был открыт тогда, когда формировался нартский эпос, но свидетельствует о том, что древних людей порожало магическое действие этой великой силы природы.

Одной из наиболее оригинальных черт абхазских сказанкий являются сложные взаимоотношения Сасрыквы с остальными нартами. Сасрыква родился от случайной встречи Сатаней-Гуаши с нартским пастухом. И он уже по рождению считается неравноправным, незаконным, не настоящим нартом. На этом основан проходящий красной нитью через весь эпос непримиримый антагонизм между ним и другими нартами, которые не признают его своим братом. Зато мать целиком на его стороне, благодаря чему он может не только противостоять нартам, но и превосходить их во всем. Вместе с тем они завидуют ему и, не желая делить с ним славу, снедаемые завистью, губят величайшего и благороднейшего из нартских героев, который не раз выручал их из беды (они выведали его уязвимое место — стальное колено -с помощью колдуньи).

В сказаниях находит яркое отражение начало освоения металла, когда человек научился плавить руду, обрабатывать ее и делать такие орудия, как молот, наковальня, клещи. Нередко упоминаются медные мосты, железные ворота; куски железа и стали служат пищей великанов и даже некоторых новорожденных нартов; у Сасрыквы одно колено — железное, а другое — стальное; у Нарджхьоу зубы и даже усы стальные, не говоря о его железных стрелах, и т. п.

Этот культ кузни и железа олицетворен в обобщенном образе великого металлурга и ковача Айнар-жий, то есть «нартского кузнеца». Правая рука служит ему молотом, левая — щипцами, а колени-наковальней. Айнар-жий — это не простой ковач, а демиург — художник-творец. Он не только кует оружие и орудия труда сородичам, но с помощью своих клещей и молота искусно чинит разбитые в бою головы и закаляет людей. Это он, по просьбе Сатаней-Гуаши, выдолбил из скалы камнерожденного Сасрыкву, закалил его в огне своей кузни и сделал тем самым непобедимым.

Из оригинально-абхазских нартских героев наиболее выдающимися являются Хважарпыс (это имя означает «Рододендроновый молодец») и, особенно, величайший из богатырей Нарджхьоу. Оба они достойные женихи сестры нартов. Следует заметить, что абхазское сказание о сватовстве Нарджхьоу и Гунды Прекрасной, почти тождественно с соответствующим убыхским преданием об Ерешхау, Хуазерпише и Гунде Пшидзе, записанным в 1955 г. в Турции Ж. Дюмезилем и А. Намитоком со слов тех пятнадцати убыхов, которые еще пользовались в то время своим языком как разговорной речью. Среди других национальных персонажей абхазского нартского эпоса выделяются многоопытный Сит — старейший из братьев и его сын Уахсит; бескорыстный Цвицв — с виду слишком скромный и невзрачный, не любящий себя выставлять, кажущийся иногда, даже жалким, а по существу — один из самых выдающихся нартов; могущественный Шьаруан, преисполненный чувства долга и дружбы; колкий и язвительный Гутсакьа и др.

Для нартов характерны высокие нравственные качества. Превыше всего они ставят геройство (ахадара). Все нарты- богатыри, герои. Каждый из них совершает подвиги и служит олицетворением ранних народных представлений о героизме.

Все это, однако, не означает, что им неведомы никакие недостатки. Нарты рождаются, живут и умирают, как люди.

Ничто человеческое им не чуждо, в том числе и отдельные людские слабости, такие, например, как зависть, гордыня, зазнайство. Однако подобные примеры несовершенства лишь подчеркивают реалистичность обрисовки характеров. С моральными качествами нартов — мужчин и женщин — гармонически сочетается красота их внешнего облика, в то время, как злые, тупые и коварные циклопы — извечные враги рода человеческого — рисуются в самых мрачных красках.

Нартский эпос — героический эпос, наполненный шумом битв, а нарты — это прежде всего воины-богатыри, презирающие трусость и малодушие. Читателю кажется, что он слышит мощное ржанье нартских коней, что он видит клубящиеся пары из их ноздрей и комья земли, летящие из-под их копыт, которыми перепахана вся земля. Нарты совершают бесконечные походы во имя «добывания славы», но все же не для завоевания чужой земли и порабощения другого народа. В одной нартской песне читаем: «Нарты всегда правду искали, злого раскаяться заставляли, с жестоким — жестокие были, с хорошим — хорошие, с великим — великие, с малым — малые».

Действующими лицами эпоса являются не только люди, но и животные, птицы и звери (кони, собаки, волки, орлы и др.), которые принимают то или иное, а иногда и решающее участие в жизненной судьбе героев. Обращают внимание особенно легендарные кони — «араши». Они нередко наделены речью и разумом, и с ними нарты порою советуются.

С точки зрения мировоззрения нартов, реальное существование мира представляется чем-то само собой разумеющимся. О сотворении мира кем-либо из богов не говорится ни слова. И вообще богов в настоящем смысле этого слова еще нет. Поэтому нарты не знают ни храмов, ни молитв, ни жертвоприношений. Существует только неопределенное сверхъестественное начало (адоуха), которым проникнута Сатаней (адоуха лыман). Благодаря этому ее желания сбываются. В нартском пантеоне мы видим также покровителей грозовых явлений (Афы), лесов и дичи (Айргь-Ажвейпшаа) и др., которые, однако, представляются такими же существами, как и сами нарты. В одном сказании говорится: «Нарты с Айргь не знали «мое-твое»; все, что было у них, являлось общим достоянием; плохое и хорошее тоже было совместным».

Таким образом, не какие-то потусторонние силы, а сами действующие в эпосе очеловеченные нартсиие богатыри являются создателями всех земных благ. Мировоззрение нартов проникнуто жизнерадостностью, активным отношением к жизни, стремлением пользоваться всеми ее благами, духом исканий, пытливостью.

Построение эпоса характеризуется прежде всего многочисленностью сказаний. Сказания группируются по малым IT большим циклам, вокруг главных героев. Циклы имеют самостоятельное значение, но в то же время часто связаны друг с другом. Подвиги героев составляют основное содержание циклов. Жизнью и деятельностью главного героя абхазские сказания объединяются в нечто единое целое. Этим как бы создается «сквозное действие», что отличает абхазский эпос от черкесских и осетинских вариантов и вместе с тем значительно повышает его художественные достоинства.

В сказаниях ярко выражена эпическая героизация и идеализация героев, прежде всего Сасрыквы. Все нарты, безусловно, — герои, но, тем не менее, они не показаны всемогущими: в эпосе мы видим богатырей, превосходящих по силе каждого из нартов.

У древних эпических персонажей слабо намечается детальная индивидуализация. Внешне они еще довольно похожи друг на друга. Свою индивидуальность они выявляют преимущественно в своих подвигах. И все-таки у каждого из главных героев свой характер, который выражается, главным образом их действиями и драматической ситуацией. Никто не спутает, например, образы умудренной опытом Сатаней-Гуаши и молодой светозарной Гунды, отважного и находчивого Сасрыкву с простоватыми и добродушными богатырями Нарчхьоу или Хважарпыс и т. д.

Поражает монументальность основных образов, краткость и глубина характеристик, простота и строгость изложения, драматизм ситуаций, юмористическое описание некоторых героев. В то же время нартский эпос широко обращается к фантастике как к изобразительному средству.

Важнейшим художественным приемом сказаний является гиперболизм. Он служит основным средством поэтизации. С его помощью выражается чувство восторга и преклонения, сила эмоционального напряжения. Преувеличивается все. Например, Сасрыкве в глаз попала лопатка козленка, на которой жили сто ацанов. Гиперболизация достигает наивысшей степени при описании античеловеческого рода великанов, их внешнего вида, образа жизни и действий. Между прочим, среди великанов встречаются три брата под именем «Три волоса», причем у младшего из них один глаз при семя головах. Неприятно-гигантские размеры этих безобразных существ, носителей злого начала, вызывают брезгливость, посредством гиперболы подчеркивается их низкая природа и нечеловеческая трудность борьбы с ними.

Нартский эпос не отличается вычурностью стиля, пышностью и декоративностью отделки. Из словесных художественных средств больше используются эпитеты и сравнения. Например, имени матери нартов постоянно сопутствует воз величительный эпитет «гуашьа» («опора», «основа»). Эпитет «красивая», «прекрасная» (Пшза) является главным украшением имени сестры нартов. Кроме того, в каждом рассказе можно встретить образные описательные сравнения для характеристики отдельных сторон жизни и внешности действующих лиц.

Нартский эпос абхазов имеет смешанную, стихотворно-прозаическую форму со значительным преобладанием прозаического повествования. Отдельные фрагменты его исполняют в песнях, играя на народном двухструнном смычковом музыкальном инструменте «апхерца». Но только в немногих своих частях эпос дошел в форме песенного повествования, неотделимого от голоса и музыки (существует особая нартская мелодия), а иногда (например, в «Песне матери нартов») сопровождаемого и танцами.

Таковы некоторые черты и особенности абхазского нартского эпоса, представляющего собой громадное культурное сокровище, сбереженное со времен седой древности.

Абхазские нартские сказания ближе стоят к адыгским, в то время, как совпадения с осетинскими являются менее поными и сравнительно более редкими. Это объясняется, прежде всего, этнокультурным единством абхазов с адыгами, а в далеком прошлом они составляли еще более тесную этническую группировку.

Так, например, как в абхазских, так ив адыгских сказаниях главными героями являются Сасрыква, закаленный, как и у абхазов, кузнецом, и Сатаней — его мать, причем рождение его происходит также при аналогичных обстоятельствах. И вообще как в абхазских, так и в адыгских сказаниях важнейшим циклом является сасрыквовский, а его главнейшей темой — добывание огня. При этом весь эпизод борьбы с чудовищным великаном представляет и там, и тут почти идентичное повествование.

Вместе с тем имеются и отличия, которые характеризуют абхазские сказания, в основном, как более архаичные. Так, в абхазских сказаниях Сатаней полностью сохраняет свой демократический облик в то время, как в адыгских она иногда выступает госпожой, имеющей служанку. В некоторых адыгских сказаниях заметно идущее также от феодальной эпохи стремление развенчать «низкорожденного» Сасрыкву, который в абхазском эпосе до конца остается в своем ореоле непогрешимого героя. В них представлена и тема имущественного неравенства, хотя и не сильно, и решается она в демократическом плане. Кроме того, Сасрыкву погубили не сами нарты, как в абхазском эпосе, а другие завистники и враги, зарывшие его живым в землю.

Таким образом, при наличии во всех вариантах общего ядра, восходящего, вероятно, к одному первоисточнику, нартские сказания у каждого народа имеют и черты национального своеобразия.

В тексте использованы материалы работ проф. Г. А. Дзидзария и проф. Ш.Д.Инал-ипа «Абхазы». Историко-этнографические очерки.

Читать онлайн электронную книгу Нарты. Адыгский эпос — СКАЗАНИЕ О НАРТЕ АШАМЕЗЕ бесплатно и без регистрации!

Славен тхамада наш благородный,

Длиннобородый славен Насрен!

Сядет в седло он — людям на диво —

Конская грива под бородой,

Гордый скакун, словно буркой ценной,

Серебропенной покрыт волной.

Едет тхамада — шуба внакидку,

Силы избытку мир подивись!

Блещут на солнце звенья кольчуги, —

В целой округе нету такой.

Режут баранов жирных Насрену,

Все беспрестанно ищут Насрена.

Если охрана Тлебицы слабнет —

Тотчас его известят о том.

Повелевает Насрен-Тхамада

Пеших и конных скликать на бой.

Клонятся травы ниже и ниже:

Около Псыжа, на берегу,

Встал головной отряд, а последний

Возле Харамы-горы стоит.

Длиннобородый коня седлает,

Длиннобородый звенит мечом.

Едет Насрен в головном отряде,

Как подобает тхамаде — смел.

Спешились нарты возле Индыла,

Лоз нарубили для шалаша.

Молвили нарты тхамаде-другу:

«Просим услугу нам оказать:

Аши наследника, Ашамеза,

Дай нам увидеть в своих рядах».

Длиннобородый зовет Арыкшу,

За Ашамезом велит скакать.

Едет Арыкшу, скачет Арыкшу,

Вот он въезжает в знакомый двор.

Вышли навстречу: «Милости просим,

Будь нашим гостем». — А он в ответ:

«Нет, я с коня, своего не слезу,

Я к Ашамезу, где Ашамез?»

«У Ашамеза такой обычай:

Рвет он из бычьей кожи ремни

И вылезает из колыбели,—

В альчики он убежал играть».

«Стало быть, это маленький мальчик;

В альчики станет ли нарт играть?!»

К войску Арыкшу вернулся вскоре:

«Горе сединам твоим, Насрен!

Ты пред людьми меня обесславил —

Ехать заставил за сосунком!»

* * *

Чуть Ашамез на льду появился,—

Все от соперника прочь бегом.

Только Куйцук его не боится.

«Хочешь сразиться со мной, Куйцук?»

«Ладно, но если кто проиграет,

Не отбирает назад костей».

Уговорились. Куйцук невзрачный

Хоть незадачлив в игре, а хитер…

Но уговор забыт Ашамезом:

Проигрыш хочет назад вернуть.

«Нет, позабудь ты о том и думать,

Да поразит меня бог небес!»

Тут Ашамез взял олений альчик,

Ловко Куйцука по лбу хватил,

За ноги по льду его волочит.

«Если ты витязем стал суровым,

Ты бы за гибель отца отомстил!»

И побелел Ашамез от гнева,

Альчики бросил и говорит:

«Благодарю за прямое слово,

Долгого века тебе, живи,

Но назови мне отца убийцу,

О, назови убийцу отца!

Альчики все оставлю тебе,

Семьдесят пять прибавлю тебе,

Да еще три оленьих возьмешь,

Лишь назовешь убийцу отца».

«Не назову я тебе убийцу,

Имени я не могу назвать,

Пусть тебе мать назовет убийцу,

Правды добиться ты можешь так:

Ты половчее больным прикинься,

Будто болит у тебя живот,

Жареный, мол, ячмень помогает,

Дай, мол, скорее мне ячменя

И от мучений спаси меня.

Требуй, но с блюда

Ты не бери,

Уговори

Горстку взять в руки,

А как возьмет

Да поднесет,—

Будто от муки

Стисни ей руки —

Имя убийцы мать назовет».

И полетел Ашамез, как птица,

Дома ложится, плачет, кричит,

Будто живот ему сводят корчи,

Горше и горше рыдает он.

Мать у соседей в тот час сидела,

Крик услыхала — бежит домой.

«Ой, сыночек мой,

Нарт мой тонкостанный,

Что с тобой стряслось,

Что с тобой случилось?

Сделай милость, сын,

Матери откройся!»

«Ой, моя родная,

Что со мной, не знаю,

Мучит боль, — невмочь!»

«Ой, сыночек мой,

Нарт мой тонкостанный,

Чем тебе прмочь?»

«Мать моя родная,

Есть лекарство, знаю.

Юной жизни жаль мне,

Ячменя поджарь мне!»

«Ой, сыночек мой,

Нарт мой тонкостанный,

Ой, желанный мой

Первенец любимый!

Это не твое,

А чужое слово,

Кто тебя учил

Хитрости подобной?»

«Ой, моя родная,

Никого не знаю,

Тут не наущенье —

Не стерплю мученья!

Дай, меня жалея,

Ячменя скорее,

Помоги же сыну,—

Белый свет покину!»

«Ой, сыночек мой,

Нарт мой тонкостанный,

Вот тебе ячмень,

Жареный, горячий».

Плачет Ашамез,

Не берет он с блюда

Жарких зерен груду,

Выбил он из рук

Глиняное блюдо.

«Ой, сыночек мой,

Первенец желанный,

Не пойму никак

Что же тебе нужно?»

«Ой, моя родная,

Ячменя желаю

Я из рук родимых,

Ласковых, любимых!»

«Ой, сыночек мой,

Нарт мой тонкостанный,

Ой, желанный мой,

Обожгу я руки».

Все ж ячмень взяла, —

На своих ладонях,

Хоть палит огонь их,

Сыну подала.

Тот вскочил и руки

Крепко ей сжимает,

Обжигает руки

Матери достойной.

«Ой, сыночек мой,

Жжет ячмень ладони! —

Тихо стонет мать. —

Горе мое, горе!»

«Мать моя, гуаша,

Жжет мне сердце пламень,

Давит грудь мне камень!

Помоги, родная…

Как мне жить, не зная,

Кто отца убийца,

С кем я должен биться.

Ты родная мать мне,

Ты должна сказать мне,

Кем убит родимый,

Нартами любимый».

«Ой, сыночек мой,

Первенец мой смелый,

Что ни делай ты —

Не достать злодея.

Сам Насрен сейчас,

Мучимый недугом,

С нартским войском встал

У реки Индыла.

Знай: отца убийца

Злой Тлебица-зверь.

Он теперь далеко,

Между двух морей.

Подойдешь к волне —

Сыщешь смерть на дне».

«Ой, моя родная,

Страха я не знаю.

Что мне междуморье?

Это мне с пол-горя!

Где найти мне снова

Скакуна отцова?»

«Ой, сыночек мой,

Белый альп в конюшне,

Бедненькому скучно,—

Неухожен он.

Перед дверью там

Лег валун огромный,

Непокорный конь

Грозен и упрям.

Застоялся он,

Вечно на запоре.

Горе мое, горе,

Он тебя убьет!»

«Ой, моя родная,

Сяду на коня я,

Молви только слово:

Где седло отцово?»

«Ой, сыночек мой!

Что костер нагорный,

В черном сундуке

То седло отцово».

Добрые руки сын отпускает,

Он достает отцово седло,

За пояс — три кизиловых палки,

Камень отталкивает ногой,

Входит в конюшню нетерпеливо,

Трогает гриву, уши коня:

«Если меня ты не станешь слушать —

Серые волки тебя съедят!»

Вскинул седло, затянул подпругу,

Поясом туго стянул свой стан

И — на коня! Серый конь со спесью, —

Он в поднебесье нарта несет;

За облаками нарт быстроногий,

Палки о спину нарт обломал,

Но обуздал скакуна лихого…

Острым обломком ему грозит.

Бег свой умерил скакун бесстрашный

И седоку своему сказал:

«Если ты будешь нартом примерным, —

Буду я верным тебе конем!»

Тут Ашамез на землю спустился,

Спрыгнул с объезженного коня,

В дом возвратился и снарядился,

Время настало итти в поход.

Славного Аши надел доспехи,—

Прочь все помехи: он нартом стал!

Серого альпа опять седлает,

Ловко взлетает в седло опять.

«Мать, — говорит, — до счастливой встречи,

Еду далече!» И едет он.

Над рукоятью орел могучий,

Гончие — тучей вслед за конем.

По полю юноша едет-скачет —

Начат его достославный путь!

Облаком легким на легком альпе

Он над родною землею летит,

Вот над лесной опушкой мчится.

«Что там за птица?» — Это фазан.

Мигом фазана орел хватает,

Птицу хозяину отдает.

Всадник к седлу привязал фазана.

Вот и поляна — привал, ночлег.

Нарт огоньку добыл из кресала,

И запылало пламя костра.

Дым поднимается прямо в небо:

Стало быть, завтра погожий день!

…С берега смотрит Длиннобородый:

«Что это там за дымок вдали?

Кто это выше нашего стана,

Кто невозбранно туда зашел?»

Длиннобородый с Сосруко вместе

Десять наездников шлет туда.

Едут гонцы на дымок над лесом,

Остановились вблизи костра:

Что там за юноша непонятный?

Едут обратно к своим войскам.

«Видели юношу, подивились,

Но не решились заговорить».

Ох, и разгневался тут тхамада:

«Что за преграда? — сел на коня,

Сел, натянул тетиву тугую.—

Может, к врагу я еду на бой?»

Едет тхамада; скачет тхамада,

Близко подъехал к юноше он:

«Эй, пусть ночлег твой будет счастливым!»

«Ты ж справедливым тхамадой будь!

Милости просим к нам, коль охота».

«Кто ты? Откуда ведешь свой род?»

«Седобород, а пытлив не в меру,

Как ни зовусь, — тебя приючу».

«Нет, не хочу, ты сварлив, как старец»,—

И повернул обратно Насрен.

Юноша крикнул: «Добрый тхамада,

Не обижайся, — я назовусь:

Знаешь ты славное племя наше,

Аша — отец мой, я — Ашамез».

Круто коня повернул тхамада,

Юношу взглядом окинул он,—

Люб ему юноша смелый, статный…

К войску обратно едут вдвоем.

Витязи ропщут: седоволосый

Молокососа к нартам привез!

Уазырмесу молвил тхамада:

«Надо измерить речную глубь».

«Ты утопить меня хочешь, верно!» —

Гневно ответил Уазырмес.

Нарту Сосруко сказал тхамада:

«Надо измерить речную глубь».

«Эй, близнецы, — закричал Сосруко,—

Ну-ка измерьте речную глубь!

Воин Арыкшу, лихой наездник,

В бездне реки отыщи-ка дно!»

Не согласился Арыкшу тоже…

«Ты помоложе нас, Ашамез!»

Наперерез теченью речному

Быстро плывут Ашамез и конь.

Двинулись нарты за Ашамезом,

Чуть поспевая за ним в волнах.

Нарты выходят с трудом на берег,

Сами не веря своим глазам.

Едут они глубоким ущельем —

Вот и Тлебицы лихой табун, —

Всех кобылиц они захватили,

Лишь ускакал вороной скакун.

Мчится за ним Ашамез бесстрашно.

Мчится, как ветер, нарт-удалец!

Вот, наконец, коня догоняет

И ударяет своим мечом.

Худо пришлось коню в этой схватке:

Обе лопатки рассечены.

Юноша взвился, как ураган,

И на Тлебицы взлетел курган,

* * *

Зорки глаза Бидох-чаровницы.

«Слышишь, Тлебица, — молвит она, —

Враг твой табун сейчас угоняет».

Гневом вскипает злой Коротыш:

«Кто это смеет здесь в междуморье,

С гибелью споря, трогать меня?!.»

Вдруг его конь вороной вбегает,

Весь истекает кровью скакун,

Видно, бежал домой без оглядки,

Обе лопатки рассечены.

«Ты мне родного отца дороже,

Кто ж это, кто же тебя сгубил?»

Быстро Бидох во двор прибежала

И обдала дыханьем коня,

Раны смертельные излечила

И возвратила силы коню.

Снова Тлебица коня седлает

И выезжает прочь со двора.

Юношу встретив, злясь непомерно,

Высокомерно ему кричит:

«Эй, говорят, мой табун умчали,

Ты не встречал ли кого, скажи!»

«Злой Коротыш, разве я не в силах

Сам твой табун у тебя отнять?»

«Ты не шути со мной, недоросток,

И из терпенья не выводи!»

«Сам ты меня из терпенья вывел,

Гибель отцу моему принес…»

«Кто ты таков, какого ты рода,

Что ты болтаешь, головорез?»

«Я — Ашамез, а отец мой Аша,

Ежели спрашиваешь меня».

«Род ненавистный, неистребленный,

Ты лишь зеленый его побег!»

И натянулись крепкие луки,

Стрелы метнули ловкие руки,

А как иссяк в колчанах запас,

Остановились спорщики враз.

«Эй, Ашамез, — говорит Тлебица, —

Быстро, как птица, лети домой,

Бой не решен, а стрел нехватает».

Но Ашамез ему отвечает:

«Дом мой далек. Если ты мужчина,

Нету причины меня гонять,

Сам привези оружье для боя, —

Нужно с тобою окончить бой».

И возвратился домой Тлебица,

Раны его Бидох-чаровница

Теплым дыханием исцелила,

Снова вернулась сила к нему.

Взял было стрел он с собою вволю,

Только на долю врага Бидох

Стрел не позволила взять Тлебице…

Вот он вернулся, чтоб снова биться, —

Бросился на Ашамеза вновь.

Кинулась кровь в лицо Ашамезу:

«Я тебе верил, я тебя ждал,

Ты ж не привез мне того, что нужно,

Ты с безоружным биться привык,

Так поступает только трусливый,

Несправедливый бесчестный враг!»

Низостью злой Коротыш известен,

Голосу чести не внемлет он:

Он безоружного поражает,

Стрелами пятки ему пронзает,

Волосяной аркан в них вдевает

И по земле волочит его.

На поводу коня удалого

В логово ташит к себе злодей.

«Эй, поскорей, Бидох, погляди-ка,

Что я сегодня тебе привез:

Нашего рода недруг исконный

Мною сраженный, перед тобой;

Нынче пришел конец забиякам,

Нужно собакам его отдать».

Смотрит Бидох: перед ней ребенок,

Строен и тонок, изранен весь…

«Брось свою спесь, нетрудное дело

Детское тело так истерзать!»

На руки взяв, дитя осмотрела

И отнесла в сторонку его.

Ночь опускается. Небо звездно.

Поздно очнулся нарт Ашамез,

Голову поднял, привстал, садится…

А в это время Тлебице снится

Необычайный, недобрый сон.

Он пробудился, охвачен дрожью,

Шепчет на ложе ему Бидох:

«Что ты все мечешься, что случилось?»

«Ох, мне приснилось, будто воскрес

Нарт Ашамез и меня прикончил».

«Малый младенец тебя прикончит?

Гончие съели его давно».

Перевернувшись на бок со вздохом,

Возле Бидох он снова заснул.

…Вышел во Двор Ашамез, хромая,

И отыскал проход под стеной, —

В мертвой ночной тиши осторожно

К ложу Тлебицы подходит он.

Мстя за отца, врага убивает,

Вместо него на постель ложится.

Мнится Бидох, будто с ней Тлебица.

И от дыханья ее живого

К юноше снова вернулись силы.

«Эй, поднимайся, хозяйка, живо!»

«Что там за диво? Чего кричишь?»

«Вслед за мальчишкой нартского рода

Длиннобородый Насрен идет».

«Ой, если так — огонь разведу я».

«Тотчас задую я твой огонь, —

Длиннобородый увидит пламя,

Близко он кружит с войском своим».

Сам же арбу он запряг поспешно,

Спрятал в нее в темноте Бидох,

Едет он рядом на сером альпе,

Чуть различим он в своем седле.

Все же Бидох во мгле разглядела,

Кто ее смело так обманул,

И от испуга затрепетала

И зарыдала в ночной тиши.

«Полно, красавица, что ты плачешь?

Уж не прискачешь к тому, кто мертв.

Едем на родину нартов ныне,

Небо там сине, солнце светло,

Добрых там много, недобрых — мало…»

И перестала рыдать Бидох.

* * *

Едут и едут они все дале,

Вот увидали они табун.

«Чей же табун это, эй, табунщик?»

«Уазырмеса-нарта табун».

«Ну, а откуда его ты гонишь?»

«Из-за Индыла его гоню».

«Храбрый хозяин твой всем известен,

С доброю вестью спешу к нему».

Тут он табунщика отсылает

И забирает табун с собой.

День они едут, ночь они едут,

Снова встречают чей-то табун.

«Чей тут табун гуляет средь луга?»

«Это Сосруко-нарта табун».

«Статные кони, знатные кони,—

Пусть он погоню пошлет за мной».

Далее едут… Кого-то встретят?

Третий табун повстречался им:

«Неустрашим владелец достойный,—

Пусть он спокойно ждет лошадей».

Как услыхал обо всем Сосруко —

Слова не вымолвил, — промолчал:

«Не одолеть мне его, — подумал,—

Лучше, мол, шума не поднимать».

Шаг у коня Ашамеза твердый,

Вот и четвертый табун в лесу.

«Не нанесу обиды Насрену,

Славный тхамада старый Насрен».

Все табуны храбрый витязь отдал,

Сам же поодаль едет домой.

Вот он въезжает в свое селенье —

Шум, восхваленья, счастливы все.

Нарты любуются табунами,

Он одаряет друзей конями,

Роздал народу все табуны.

Обращены к Ашамезу взгляды.

Юноше рада и Сатаней.

Об руку с ней Ашамез сажает

Диву дивящуюся Бидох.

Радостный Хох небосвод прорезал,—

В честь Ашамеза пир на весь мир!

Алагата — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

А́лагата (осет. Алæгатæ) — один из трёх родов, являющих собой эпический народ нартов. Род Алагата играл в жизни нартов важную социальную роль: объединял роды нартов, часто враждовавших между собой, в один народ во время их совместных пиршеств, хранил чудесную чашу Уацамонга, которая прославляла храброго, доблестного нарта и обличала зарвавшегося, помогал старикам-нартам достойно уйти из жизни.

В отличие от других родов — Ахсартагката и Бората — род Алагата упоминается в нартском эпосе очень редко. Род Алагата славится умом и рассудительностью. Представители рода Алагата не участвуют ни в каких столкновениях и никогда не упоминаются среди участников нартских походов за добычей. Только один из представителей рода Алагата юный Тотрадз вошёл в эпос как отважный герой, сумевший победить в единоборстве известного нарта Сослана. Род Алагата исполняет важнейшую функцию в жизни нартов: именно у них по праву собираются на коллективное пиршество все три нартских рода, при этом пиры часто устраивают не по их инициативе, против их воли.

«Бывает, что в чрезвычайных обстоятельствах, например, когда нарты встревожены вестью о прибытии неизвестного богатыря, Шатана, хозяйка дома Ахсартагката, говорит им: «Ступайте быстро на пир в большой дом Алагата, сядьте семью рядами. Сослана поставьте виночерпием» [1]

Пирами, которые часто стихийно возникают в доме Алагата, они не руководят. Но они берут в свои руки руководство бражничаньем, когда появляется хранимая ими чудесная чаша Уацамонга (Нартамонга) — чаша «указующая нарта». Алагата хранят у себя эту чашу и торжественно приносят её на пир и тогда они вправе указывать нартам других родов, что им делать во время совместного пира.

«Они хранят у себя Нартамонга и торжественно приносят её на пир. Она используется ими и для других целей, и тогда Алагата ставят условия. Например, во время пира, когда соперничавшие друг с другом Сослан и Челахсартаг плясали и на полу и на столах, а один из них даже на концах поднятых кверху нартовских мечей, Алагата вынесли Уацамонга, четырёхугольную чашу нартов, полную ронга и сказали: «Кто спляшет с чашей на голове, не пролив ни капли, тот и есть лучший плясун».[1]

Кроме этого, дом Алагата предоставлялся для другой церемонии: насильственного умерщвления старого нарта, против которого молодые нарты устраивали всяческие интриги и который уже не мог доказать свою доблесть из-за своей немощи.

«Урызмаг под старость превратился в посмешище нартов, молодёжь стала плевать на него и вытирать о платье его свои грязные стрелы. Напрасно Сатана пыталась успокоить мужа: „Ведь есть же поговорка: и камень стареет, и дерево стареет“, — все мудрые увещания были напрасны: Урызмаг решил умереть».[2].

Пожилого нарта приглашали на пир, чтобы там его либо усыпить либо отравить.

«Батраз жил на небе. А на земле его дядя Урызмаг в это время одряхлел и перестал быть на пирах и увеселениях. Он с трудом приходил только на ныхас. Молодые нарты собрались в доме Алагата и решили предать Урызмага постыдной смерти» [2].

  1. 1 2 Ж.. Дюмезиль, Осетинский эпос и мифология, стр.171.
  2. 1 2 Ж. Дюмезиль, Осетинский эпос и мифология, стр. 180
  • Алагата // Мифологический словарь/ Гл. ред. Е. М. Мелетинский. — М.:Советская энциклопедия, 1990. — 672 с.
  • Дзадзиев А. Б., Этнография и мифология осетин, Владикавказ, 1994, стр. 149, ISBN 5-7534-0537-1
  • Ж. Дюмезиль, Осетинский эпос и мифология, Владикавказ, изд. Наука, 2001.

Читать онлайн электронную книгу Сказания о нартах — АЦАМАЗ бесплатно и без регистрации!

АЦАМАЗ И КРАСАВИЦА АГУНДА

Три сына было у старого Аца. Когда умер он, стали братья делить наследство. Долго делили и все никак не могли сговориться, и дело у них доходило до ссор.

Почтенные нартские мужи старались их рассудить. Но не смогли они разделить наследство так, чтобы остались довольны сыновья Аца. Семь раз собирались нарты на нихасе, судили, рядили об этом деле, но решить его не могли.

Небогат был старик Магуйраг, самый старый из нартов. Вечной слезой сочились погасшие глаза его. Сам взялся он быть посредником в разделе наследства, и он так рассудил: старшим сыновьям отдал скот, а младшему, Ацамазу, — только вечную золотую свирель старого Аца.

Старшим братьям понравился такой раздел. Ацамаз тоже не стал спорить. Золотую свирель, которая досталась ему в наследство, подарил отцу Ацамаза сам Афсати. Вместе с небожителями Никкола и Уастырджи не раз гостил Афсати у нарта Аца, и поклялись тогда в вечной дружбе нарт Аца и небожитель Афсати. Много подарков предлагал Афсати своему другу. От всего отказывался Аца, и только золотую вечную свирель принял от друга.

Теперь эта свирель была в руках Ацамаза. Взял он ее и пошел на Черную гору. И так прекрасен был Ацамаз, что когда шел он мимо нихаса, то нарты, которые сидели там, говорили:

— Не Бонварнон ли, светило восхода и заката, выглянуло из-за гор?

— Нет, не Бонварнон это, а удалой маленький Ацамаз, сын Аца, уходит в горы.

— Не звезда ли трав Кардагсталы показалась?

— Нет, это не Кардагсталы, — сказали старики на нихасе, — это маленький Ацамаз, сын Аца, взяв свою золотую свирель, подымается на вершину Черной горы, туда, где живет дочь Сайнаг-алдара.

Единственная дочь была у Сайнаг-алдара, и, кроме нее, не было у него детей. Нежно любил Сайнаг-алдар свою дочь — красавицу Агунду. До самых пят падала тяжелая шелковая коса Агунды, ясному дню после дождя был подобен взгляд ее черных глаз, и за какую бы работу она ни бралась, сноровка у нее была спорая и быстрая, хватке волка подобная. Что же сказать о походке ее, когда, подобно лебедю плывущему, шла она, из статных статная, рано утром за водой, плавно колебля гибкий свой стан, и месяц светил в медном кувшине, который несла она на спине, и яркое солнце сияло на лице ее!

Пышной пеной покрывались кони юных нартов — охотников за резвыми оленями, джигитовавших у подножия Черной горы, чтобы привлечь взгляд красавицы Агунды с вершины Черной горы. Много подошв из воловьей кожи стоптали старейшие нарты, которым приходилось ходить сватами на вершину Черной горы, к дочери Сайнаг-алдара красавице Агунде. Все молодые нарты посылали сватов к Сайнаг-алдару, но ни за кого из них не захотела выйти замуж красавица Агунда.

Маленький сын Аца, удалец Ацамаз, взял с собой единственное сокровище, оставшееся от отца, — вечную свирель.

Искусно была наложена чернь по золотому стволу ее. Взошел на Черную гору удалец Ацамаз, забрался на самый высокий утес, приложил он свирель к губам и заиграл. И под чистые звуки его золотой свирели по-бычьи взревели, закинув ветвистые головы, рогатые олени и пустились в дробный пляс. И в глубине дремучего леса пугливые серны, подпрыгивая выше деревьев, начали свою легкую пляску. С крутых черных скал Черной горы сбежали черные козлы — стремительный симд завели они с круторогими турами, чудеса проворства показали они в этой пляске. Взбежали на обрывы пугливые лани и косули, смотрят они вниз, в долины, где начались грозные игры, где мужья их бьются рогами. Не утерпели зайцы и лисицы, наперегонки погнались они друг за другом по гладкой равнине. И все дикие звери, скот Афсати, стадами собрались под отвесными скалами. И все домашние звери, скот Фалвара, отарами и стадами потекли по широким лугам.

Старается, играет удалой Ацамаз, и до каждого сердца долетает золотой голос свирели его. В высоких южных горах разбудила она черно-бурых медведей в их теплых берлогах. Ворча и рыча, проснулись они, оставили берлоги свои и в тайной глубине дремучего леса начали свой грузный симд.

И вот на бурых полях раскрыли свои лепестки самые красивые цветы земли. Изголодавшиеся пчелы и беспечные бабочки полетели с одного сладкого цветка на другой, и жужжание поднялось над полями.

Громко запели лесные птицы, на разные голоса вторят они из глубины лесов Ацамазу.

Серые дрофы и черные аисты вышли на широкую Гумскую равнину и завели такую пляску, что весь мир с восхищением глядел на них.

Но вот облака и тучки волнистыми грядами потянулись над землей, и пролили они теплые слезы, увлажняя землю на опушках дремучих лесов. Гром прокатился над землей. Каждая былинка, ликуя, охорашивается под дождем.

А волшебные пальцы Ацамаза еще быстрее забегали по свирели, и зеленые волны прокатились по вершинам дремучих лесов. И ни травинки не было на скалистых склонах, но вот зеленым шелком оделись они.

И стали тут горы громовыми голосами вторить свирели Ацамаза. В пляс пошли Черная гора с Белой горой — и оползнями расползлась Черная гора, и белым песком рассыпалась Белая гора.

Еще нежней заиграл маленький Ацамаз — и все в мире пробудилось. Таять начали вечные ледники, с громовым шумом устремились вниз по своим тесным ущельям на широту равнин. И весь мир весело оглядело весеннее солнце красивым глазом своим. Вышли люди из жилищ, и каждый во всю ширь груди вздохнул животворного воздуха и сладко потянулся. Все восемь ладов свирели Ацамаза на восемь языков заговорили, еще чудеснее запели над миром. И вот раздвинулся сплошной скалистый отвес Черной горы, дверь там открылась узкая, как щель, выглянула Агунда-красавица из жилища отца своего, владетеля Черной горы. Дошла до сердца ее песня удальца Ацамаза, и, оставив свое рукоделие, захотела она взглянуть на него.

«Как же так? — подумал Ацамаз. — Ведь даже солнце ни разу не видело красавицу Агунду. Никогда не выходит она из отцовской башни в недрах Черной горы. Так почему теперь взглянула она на меня, стоя на выступе крутой скалы?»

Любовь пронзила Ацамаза, и красавица Агунда, увидя его, тоже затрепетала от любви. Но скрыла она свою любовь. Высоко на выступе каменного утеса Черной горы стояла она, сверху вниз глядя на удалого Ацамаза.

— О славный юноша, младший из нартов, сын Аца Ацамаз! — сказала она. — Живи на радость матери своей, а я только одного хочу от тебя: подари мне свою вечную золотую свирель.

Обидели эти слова маленького Ацамаза. Изо всей силы отбросил он золотую свирель, и на мелкие осколки разбилась она о выступ Черной горы. Отвернулся Ацамаз от красавицы Агунды и, опустив голову, пошел к себе домой.

И тут гордая наследница Сайнаг-алдара Агунда-красавица сошла со своей скалы, бережно собрала золотые осколки свирели и принесла их домой. Ударила она по ним своей войлочной плетью, слились они вместе, и вот снова точно не разбивалась вечная золотая свирель. В красный шелк завернула свирель красавица Агунда и глубоко спрятала ее в свой перламутровый девичий сундук.

Печальный возвращался домой маленький сын Аца удалой Ацамаз. Вдруг видит он — небожители Никкола и Уастырджи едут навстречу ему. И такой яркий свет исходит от их коней, что темно стало в глазах у молодого Ацамаза. Из породы авсургов, из табунов Уастырджи, покровителя путников, были их кони. Небесным Курдалагоном подкованы они, и, подобно кремню, высекают искры их подковы. Так едут они, оглядывая мир. С левой руки высится Бештау, а впереди — дальние равнины. Придержали они коней, встретив сына Аца маленького Ацамаза, и так спрашивали его:

— Пусть пряма будет твоя дорога, удалец Ацамаз, — куда ты бредешь спотыкаясь?

— Поникла твоя голова — уж не болен ли ты?

— Куда дел ты свою чудесную свирель?

И ответил им Ацамаз:

— Слава вам, небожители! Вот если бы вы пошли сватами к дочери Сайнаг-алдара Агунде и сосватали бы ее за меня, не стал бы, я ходить с поникшей головой.

Согласились Уастырджи и Никкола, пошли они сватами к Сайнаг-алдару и сказали ему:

— Мы сваты сына нарта Аца, удальца Ацамаза. Обязанность сватов на наших плечах. Что можно сказать плохого о сыне Аца? Был его отец среди нартов всегда в почете. Из молодых нартов Ацамаз лучший, а своей игрой на свирели открывает он все сердца. Что и говорить! Неплохим родственником будет он в вашей семье, будет он вам как кровный брат. Родился он под счастливой звездой, и если бы ты, Сайнаг-алдар, был милостив к нам, то, отдав свою дочь за Ацамаза, ты сделал бы его счастливым.

Пошел Сайнаг-алдар к своей единственной наследнице, красавице Агунде. И вот что сказала ему Агунда:

— Пусть сын Аца, маленький удалой Ацамаз, пригонит на наш двор сто оленей, в одном году родившихся. Если сделает он это, значит, он достоин меня.

Не хотелось Сайнаг-алдару выдавать дочь свою замуж, и когда услышал он ответ ее, от радости поднялись его брови и осветилось его лицо. Вышел он к сватам и передал им ответ дочери.

С поникшими головами вернулись с этого сватовства Никкола и Уастырджи. Разве под силу было маленькому Ацамазу поймать сотню оленей, родившихся в одном году!

Услышав ответ Агунды-красавицы, не домой, а в дремучий лес пошел Ацамаз. Грустно стало ему после ответа Агунды.

«Или изловлю сто таких оленей, какие нужны красавице Агунде, или найду себе погибель», — так решил Ацамаз. Бродит он по дремучему лесу и раздумывает: «Сто оленей поймать нетрудно. За ноги на всем скаку изловил бы я их. Но как найти мне сто однолеток?» И руки свои он кусал, когда вспоминал о своей золотой свирели: она бы ему сейчас пригодилась.

Долго ходил он по дремучему лесу, но придумать ничего не мог и добыть сто оленей-однолеток не смог.

Давно не видно было Ацамаза в селении нартов, и стали нарты тревожиться о нем. И вот самые отважные нартские юноши, прославленные преследователи оленей, пошли искать младшего своего товарища, удальца Ацамаза. В лесу, на поляне, под большим деревом устроили привал молодые нарты, зажгли костер, и когда жарили они шашлыки, набрел на них Ацамаз. Как не обрадоваться было молодым нартам при виде своего брата! Стали они расспрашивать Ацамаза, и рассказал он им о своем горе.

Оскорбились молодые нарты за своего Ацамаза, и решили они пойти войной на крепость Сайнаг-алдара.

Собрались, пошли, и когда шли они по ущелью, то повстречался им сам Афсати. Обрадовался Ацамаз, увидев Афсати, — ведь он был верным другом отца его. И Ацамаз рассказал Афсати о своем горе.

— Не тревожься об этом деле, о наследник друга моего, маленький Ацамаз! Мы добудем тебе эту девушку, — сказал ему Афсати. — Пусть десять из вас пойдут в ущелье Адай, и каждый непременно добудет там по десять оленей, и все эти сто оленей родились в одном году.

Так сказал Афсати, повелитель диких зверей, и пошли молодые нарты в ущелье Адай, и столько там было оленей, что каждый за задние ноги изловил по десять оленей. Все они родились в один год, всех их к Ацамазу пригнали молодые нарты.

Ранним утром выкупал своего коня маленький Ацамаз, арык-мылом намылил его и обмыл ключевой водой. Вместе с восходом солнца самые именитые нарты отправились к Сайнаг-алдару, и отважная нартская молодежь сопровождала их.

На Черную гору, за Агундой-невестой, поднимаются нарты. С правой стороны Ацамаза старшим дружкой на неукротимом своем Авсурге едет булатногрудый нарт Сослан. Едут они, и по дороге присоединяются к ним все сваты и дружки. В Арджинараг за Татартупом заехали они, и на Курп-гору, где стоит дом светлого Елиа, и в дом славного Никкола, на вершину Уаза, и на вершину Адай, к могучему Афсати, и на Кариу-гору, где стоит святилище Фалвара — покровителя скота. С небес же призвали они небожителя Уастырджи.

Седоголовый Татартуп был старше всех, и ехал он впереди, отважный Елиа — рядом с ним, по левую руку, а по правую — старый нарт Урызмаг. Младшим был у них Уастырджи на сером своем коне, а следом за ними гурьбой ехали прочие дружки. Горы сотрясались от фырканья их коней, и грозовые облака поднимались к небу от жаркого дыхания. Полуденное солнце играло на уздечках. Долог был путь, и стали именитые нартские мужи советоваться с духами земными и небесными:

— Ведь несколько раз обманывал старый Сайнаг наших молодых женихов! Что будем мы делать, если и на этот раз он не согласится отдать свою дочь?

И сказал тогда высокий Уастырджи дружкам, едущим за невестой:

— Мне выпала честь вывести за руку из родительского дома нашу невесту и ввести ее в дом жениха, сына Аца. Хорошо будет, если Сайнаг-алдар выдаст свою дочь добровольно, но если он заупрямится, пусть пеняет на себя. Вы все равные мне, и только просить могу я вас — давайте силой отнимем красавицу дочь у своевольного старика, если он откажется выполнить свое обещание.

— Ой, высоко уходит вверх скала Черной горы, и неприступна она. А ведь Агунда-красавица у отца своего единственная наследница. Трудно будет похитить ее у отца, — сказал Татартуп.

И отважный светлый Елиа, гонитель клятвопреступников, ответил так Татартупу:

— О Татартуп, любимец Бога, ты старший в нашем свадебном поезде. Попроси для нас у Бога облако летучее, и тогда испробую я, что крепче — каменная грудь Черной горы или моя отвага.

И сказал тут слово высокий Никкола:

— Светлый наш Елиа, тебе поручаем мы сокрушить Черную гору, а я и Уастырджи беремся похитить Агунду-красавицу из дома Сайнаг-алдара.

Слушая их разговор, разгневался прославленный Афсати и сказал запальчиво:

— А что же я? Разве я не мужчина? Семь могучих оленей с ветвистыми рогами, запряженных в серебряную колесницу, дожидаться будут нас у подножия Черной горы.

— Вперед поскачу я и разведаю вам путь, — сказал Фалвара.

— Стрелами своими изрешечу я Сайнаг-алдара, если вздумает он пуститься за нами в погоню, — обещал булатногрудый нарт Сослан.

Так, совещаясь, приблизился свадебный поезд к Черной горе. У края дороги, под грушей, сошли они со своих скакунов-авсургов. На зелёной траве, в прохладной тени деревьев, разостлали они свои белые бурки; свежий ветер дует с гор и развевает их длинные бороды, отделяя одну волосинку от другой.

Уастырджи и Никкола снова первые, как и подобает сватам, пошли к Сайнаг-алдару. У двора Сайнаг-алдара встали небожители, а сто оленей-однолеток вбежали во двор Сайнаг-алдара.

Младшие Сайнаг-алдара устремились гостям навстречу, проворно хватают они уздечки коней и помогают гостям сойти на землю.

Увидав на дворе своем сотню оленей, Сайнаг-алдар опечалился и рассердился. Нахмуренный вышел он к гостям. Как белый шелк, седа борода его, но словно у юноши, тонок стан и широки плечи. Красиво облегает его черкеска, сотканная из верблюжьей шерсти. Серебряный посох в левой руке у него.

— Во здравии прибывайте к нам, гости.

— Да будет славной твоя старость, — ответили гости и оказали ему почести, подобающие ему по обычаю.

В гостевую пригласил их Сайнаг-алдар, на почетные места. В кресла, выточенные из слоновой кости, усадил он Уастырджи и Никкола, и они рассказали ему о том, зачем прибыли.

— О святые духи, дорогие мои гости! День вашего посещения из всех дней моей жизни будет самым радостным для меня. Поступайте как вам угодно. Ни слова не могу возразить я вам. Но взгляните сами, о светлые духи, на несчастного старика, на отца осиротевшего! Ушли мои силы, наступила зима моей жизни, хрупка стала кость моя, и пошатнулся мой ум. На краю могилы стою я, и в эти хмурые дни заменяет мне лик солнца взгляд единственной дочери моей. И знаю я думу единственной малютки моей: не оставит она в одиночестве старого своего отца. Да и нужно сказать, молода она еще для того, чтобы выходить ей замуж.

Ни слова не ответили сваты на слова Сайнаг-алдара, повернулись и вышли к товарищам своим.

Пришла тут к отцу Агунда-красавица — тонок и строен стан ее! — и спросила она отца, что ответил он сватам. И узнав ответ отца, рассердилась она, сдвинула свои длинные брови, повернулась, открыла дверь своей белой, как слоновая кость, рукой, сердито хлопнула дверью и ушла из покоя отца.

Понял Сайнаг-алдар сердце дочери своей, пошел за ней следом и так ей сказал, улыбнувшись:

— О единственная моя своевольная наследница! Полюбила ты золотую свирель и звонкие песни, полюбила оленей-однолеток с ветвистыми рогами, но, вижу я, еще больше полюбила ты удальца Ацамаза, маленького сына Аца.

И велел тут Сайнаг-алдар послать за своими гостями. Вот пришли они в покои Сайнаг-алдара, и сказал тут старый Сайнаг, обращаясь к дружкам:

— Ради вас отдаю я свою дочь к нартам, в семью равных мне людей. Сыну Аца Ацамазу отдаю я ее.

Пригласил тут к очагу Сайнаг-алдар своих гостей. Во все стороны разослал он гонцов, и много людей собралось на пир. Целую неделю, от одного сегодня до другого сегодня, угощал Сайнаг-алдар гостей своих. Столы на серебряных ножках поставил он перед небожителями и нартами.

Три больших пирога и железный вертел с нанизанным на него ахсырфамбалом — шашлыком из печенки, обернутым нутряным салом, — внесли младшие люди Сайнага, проворно и ловко стали они обносить гостей. Подносили они гостям рога, наполненные ронгом, и расставили по столам большие двуухие кувшины, в которых пенилось черное алутон-пиво.

Поднялся седоголовый Татартуп, снял он шапку и произнес молитву. Удалой Ацамаз, маленький сын Аца, первым отведал куваггага — жертвенного пирога и мяса. И туг начался пир. Обильнее воды лились напитки — крепкий ронг и черное алутон-пиво. Вдвое больше того, чем могли съесть гости, было кушаний на этом пиру. Одна песня веселее другой, но гости захмелели, и песен еще веселее просят они.

— Эй, молодой мой зять, почему бы не сыграть тебе на той красивой золотой свирели, которой покорил ты сердце гордой дочери моей? Где то сокровище, тот голос, который пел под обрывом Черной горы?

И ответил Сайнаг-алдару маленький сын Аца, удалой Ацамаз:

— Сам лишил я свое юношеское сердце радости играть на этой свирели. Ударил я ее об утес и разбил вдребезги.

Тогда вышла Агунда-красавица, и вынесла она завернутую в красный шелк золотую свирель, и подала ее Ацамазу. Подобно солнцу, засияло лицо Ацамаза, когда увидел он свою свирель. Приложил он ее к губам и заиграл.

Нельзя было слушать его игру и не плясать. И гости пошли в пляс. Широко раскинув ветвистые свои рога, дробным стуком пляшут на каменном дворе сто оленей-однолеток, и мощными голосами вторят гости игре Ацамаза. А когда кончили есть и пить, тогда славные нартские мужи под дивную игру свирели пошли один за другим в веселый пляс, и все хлопали им в ладоши. Вот по краю круглого стола пошла пляска, вот по краям большой пивной чаши пляшут они. Так целую неделю, от одного сегодня до другого сегодня, во славу пировали они. А через неделю, вдоволь напевшись и наплясавшись, спустились гости с отвеса Черной горы. Увезли они с собой Агунду-красавицу в дом маленького сына Аца, удалого Ацамаза.

Из серебра была выточена свадебная колесница Агунды, семь ветверогих оленей — дар Афсати — запряжены были в нее, позади ехали дружки, а следом за ними на семи доверху нагруженных повозках везли вещи невесты.

Держать за руку красавицу Агунду и везти ее в дом жениха выпала честь высокому Уастырджи, а с другой стороны ехал старейший из нартов Урызмаг. Впереди скакал небожитель Никкола, а знамя нес дух — покровитель равнины. Ловко джигитует во славу жениха и невесты прославленный Елиа, и когда ударяет он плетью, громы грохочут над миром и небесные молнии отбрасывают копье его. Где ступит конь его, там остается овраг, и, подобно зимней метели, проносится дыхание коня его. Так, веселые, привезли они Агунду-красавицу в нартское селение и ввели ее в дом нартов. Низко поклонилась Агунда-красавица славной нартской хозяйке, мудрой Шатане. И дружную песню запели на пороге дружки: Ой, любимая наша хозяйка, славная наша Шатана!

Ой, источник богатой жизни, Шатана!

Ой, тебе поем мы эту песню.

Ой, тебе, хозяйка наша Шатана!

Ой, богата твоя кладовая,

Ой, щедры твои руки!

Ой, вынеси-ка нам черного пива,

Ой, пива черного да шашлыка румяного!

Ой, чтоб черное пиво шипело,

Ой, чтоб румяный шашлык потрескивал!

Ой, щедрая наша хозяйка, Шатана.

Ой, источник богатой жизни, Шатана!

Ой, вынеси-ка ты нам пирогов,

Ой, маслом политых, сочным сыром обильно начиненных!

Ой, вынеси-ка ты нам кувшин ронга,

Ой, вынеси-ка ты нам, вынеси-ка,

Ой, самый нижний из сыров своих старых!

Ой, дивная хозяйка Шатана,

Ой, богатой жизни Шатана!

Большой свадебный пир устроили нарты в своем доме. Седобородый Урызмаг старшим восседал на этом пиру во главе стола, и произнес он молитву перед пиром:

— О Бог, слава тебе! Уастырджи — праведник божий, и пусть по правому пути ведет он каждое наше дело. О боже, нашим младшим, что жизнь свою начинают, помоги устроить ее счастливо! Кто захочет на нас пробовать свои силы, пусть насильник тот силы лишится. Ну, начинайте счастливо строить жизнь, наши младшие.

И когда закончил свою молитву Урызмаг, то запел Татартуп:

Славен дом — дом нартов.

Восемь граней — четыре угла, —

Вот почему крепко так выстроен он.

Донбеттырта принесли столбы для него —

Вот почему так крепко это убежище.

Поперечные балки привезены из богатого ущелья,

Брусья привезены из ущелья Счастья,

Цепь, что над очагом, спущена с неба.

Старшим у нартов — старик Урызмаг,

Хозяйкой у них — мудрая Шатана.

Славный Сослан старшим еду подносит.

Нартские юноши — лучшие юноши,

Пусть долгая жизнь их ожидает!

Подобно медведям, пусть будут когтистыми,

Подобно оленям дремучего леса — проворными,

И, как куры, пусть будут плодовиты нартские девушки,

И пусть весело всегда живет наша любимая нартская молодежь!

НАРТ СИДАМОН

Собрались нарты в Лакандоне и решили отправиться в поход. Оба нартских селения от мала до велика собрались там, только из рода Бората не пришло ни души.

Урызмаг тогда велел своим младшим:

— Не вижу я никого из рода Бората. Что случилось? Подите и узнайте!

Ацамаз, как самый младший, был послан к Бората. Прежде всего пришел он к старикам из рода Бората.

— Оба нартских селения собрались в Лакандоне и ждут вас. Почему вы медлите?

— Что ж нам делать, солнышко наше? Сломана спица нашего колеса: уаиг Схуалы убил на горе Уарпп нашего Бцега, отрезал ему уши и унес их. Как же теперь нам быть, ведь нельзя покойника похоронить изуродованными? Вот мы и горюем об этом. А сын Бцега Сидамон охотится в горах Цога и ни о чем не знает. Надо бы его известить.

Когда Ацамаз рассказал нартам, как погиб Бцег, все оцепенели. Тогда Ацамаз сказал:

— Вы пока идите в поход, а я разыщу Сидамона, расскажу ему все, и мы вас догоним.

Нарты двинулись в поход. По пути состязались они в ловкости, стреляли из луков и сбивали птиц на лету.

Ацамаз поехал по Черному ущелью, поднялся на перевал, огляделся кругом и в соседнем ущелье увидел чудесное дело: Сидамон погнался за ланью, поймал ее и стал ее сосать. А потом, когда насосался, лань замертво упала на землю.

«Как мне поступить? — подумал Ацамаз. — Надо к нему подойти поосторожнее, а то вдруг он примет меня за врага и разобьет о скалы?»

Вдруг Ацамаз увидел на выступе горы оленя, выстрелил в него, и олень покатился вниз. Теперь у Ацамаза был предлог, чтобы спуститься в то ущелье, где он видел Сидамона, так как олень как раз свалился туда. И Ацамаз, спустившись и встретив Сидамона, сказал:

— Добрый день, сын Бцега!

— Счастливо тебе прожить, добрый путник! Скажи, кто ты и куда держишь путь?

— Я нарт Ацамаз, сын Аца, и ищу тебя.

— Так это тебя называют в трех нартских поселках Певучая Свирель?

— Да, так называют меня. А ты что здесь делаешь? Люди собрались на тревогу, а ты зашел в кладовую?

— А что за тревога, сын Аца?

— Следуй за мной, и я скажу тебе.

Сидамон пошел за Ацамазом, и тот привел его в поселок Бората. Тишина в поселке, ни звука не слышно, всех жителей словно унес кто-то. И Сидамон вдруг догадался, что дело неладно, и зарыдал.

От его плача в домах с потолков копоть посыпалась и покривились стены. Незрячие дети прозрели, а у стариков из глаз искры посыпались. У грудных детей зубы прорезались. Пернатые попадали сквозь облака на землю, а звери забились в свои логовища.

За время, пока Ацамаз искал Сидамона, Бората приделали Бцегу медные уши и похоронили его в своем склепе. А когда Ацамаз и Сидамон вернулись, молодежь Бората вместе с ними поспешила вдогонку за нартами.

И Урызмаг порадовался, что Бората вместе со всеми участвуют в походе.

Сидамон сказал нартам:

— Уаиг Схуалы умертвил моего отца, я прежде всего должен отомстить за его кровь. Все стада убийцы и добро его мы угоним и унесем с собой. Прошу вас, начнем с этого.

Но Сырдон возразил ему:

— Уаиг далеко живет. По пути к нему мы сильно размножимся, зато, назад возвращаясь, очень многих не досчитаемся.

Сидамон разгневался на Сырдона и уже схватился было за меч, но Ацамаз остановил его.

Долго совещались нарты, куда им двинуться, и все же наконец согласились с Сидамоном.

Семь дней и семь ночей ехали они, на восьмой день добрались до степей Кирмыза. Там встретился им пастух.

— Скажи нам, пастух, почему так много ухабов и рытвин на этой равнине? Почему так много здесь сломанных деревьев и столько пыли колышется в воздухе?

И пастух им ответил:

— О, были бы вы свидетелями того, что происходило здесь! Схуалы сражался тут с нартом! Деревья вырывали они с корнями и били ими друг друга. Скалы да камни разбивали друг о друга. В землю они упирались с такой силой, что оставляли после себя ямы. А пыль над ними такая поднялась, что до сих пор она не осела.

Так нарты напали на след своего кровника. И опять спросили они пастуха:

— А что там за пещера в горах?

— Здесь уаиг Схуалы осилил нарта Бцега. Нарт застрял в расселине, уаиг отрезал ему уши, сунул их себе в карман, а затем с высоты Уарпп швырнул Бцега на Площадь нартов.

И тут поняли нарты, насколько силен уаиг Схуалы, и спросили у пастуха:

— А чей ты скот пасешь?

— Уаига Схуалы. Он сам на охоте, до вечера не вернется.

— А как можно убить его? Ты знаешь о том или нет? — спросил пастуха Сидамон.

— Насколько я могу знать, обычной смерти он не боится. Никто, кроме жены его, не может знать, от чего придет к нему смерть.

И тогда Сидамон сказал Ацамазу:

— Сегодня ты будешь мне нужен. Захвати свою золотую свирель и пойдем со мной. А вы, нарты, дождитесь нас здесь.

Нарты остались на месте, а Сидамон и Ацамаз добрались до дома уаига Схуалы. Когда приблизились они к его дому, Ацамаз заиграл на свирели. И сразу трава пошла в рост и выросла вдвое выше, а сухие стебли ее зазеленели. Листва на деревьях стала гуще, птицы слетелись к Ацамазу и запели, и звери собрались из лесу и пустились в пляс.

Услышала жена уаига Схуалы звуки золотой свирели, захотелось ей сплясать, и тотчас же послала она к Ацамазу:

— Приходи с товарищем ко мне в гости!

— Если получу я право говорить с тобой, тогда могу я прийти, иначе не приду! — велел передать Ацамаз жене уаига.

— Сколько вам захочется, столько и говорите, — велела передать она.

После этого нарты вошли в дом уаига. Хорошо приняла их хозяйка. Когда стемнело, сказала она гостям:

— Мой муж на охоте, ему уже домой пора. Он может принять вас за своих врагов, и тогда не ждите пощады. Потому спрячу я вас в потайной комнате, там вы можете ничего не бояться.

Спрятала она молодых нартов в потайной комнате. А тут как раз вернулся уаиг и сразу спросил у жены:

— Слышу я, пахнет аллон-биллоном?

— О муж мой! — ответила ему жена. — Наше селение посетили двое юношей, один играл на свирели, а другой выплясывал на кончиках пальцев. Люди диву давались, такого чуда никогда мы не видели. Вот их запах и остался в этой комнате.

Больше ни о чем не спросил уаиг, только встал с места, сунул руку между главным столбом и поперечной балкой потолка, достал оттуда кинжал-невеличку, до блеска натер его и семь раз увеличил этим свою силу. Затем положил он кинжал на место.

С утра уаиг опять ушел на охоту. А юноши вышли из потайной комнаты, и еще лучше, чем вчера, заиграл Ацамаз на свирели, и на остриях кинжалов сплясал нартскую пляску Сидамон.

А в селении уаига Схуалы все восторгались и удивлялись: что за юноши, откуда они взялись? Слушая свирель Ацамаза, скот уаигов, резвясь, рассыпался по пастбищам. Увидев это, уаиг Схуалы напугался и прискакал на своем коне туда, где пасся скот и где нарты должны были, по условию, дождаться Ацамаза и Сидамона.

Дыхание коня уаига подбросило вверх нартов, и лишь кое-кто удержался, схватившись за деревья. Таким образом Сырдон оказался вдруг около уаига Схуалы.

Уаиг с гневом спросил его:

— Что за собака, что за осел? Эго ты встревожил мой скот?

— Это ты сам осел и собака! А скот твой встревожил тот, кто сейчас развлекает твою жену, — ответил ему Сырдон.

Эти слова взбесили уаига, и он повернул коня к дому. Пока он добирался до дома, Сидамон успел спросить жену уаига:

— Если откроешь нам тайну жизни и смерти твоего мужа, мы подарим тебе нашу свирель.

— Мужу моему смерть принесет кинжал-невеличка. Одной царапины этого кинжала достаточно, чтобы умертвить его.

Показала она нартам, где спрятан этот кинжал, достал его Сидамон и сказал Ацамазу:

— Торопись скорее к нашим! Угоняйте скот, а с уаигом я сам управлюсь.

Ацамаз уехал к своим. Прискакал уаиг домой. Сначала они, не слезая с коней, схватились с Сидамоном, но долго никто из них не мог одолеть другого. Схватил тогда уаиг Сидамона и вместе с конем швырнул его с Уартского хребта. Подломились ноги у коня Сидамона, тогда уаиг соскочил со своего коня, и схватились они в пешем бою.

Сидамон швырнул уаига в болото. И уаиг там увяз. Сидамон спустился к нему, и снова они схватились. Нарты издалека наблюдали за битвой. Три дня и три ночи сражались они, но так и не одолели друг друга. И тогда Ацамаз крикнул:

— Уаиг Схуалы! Угоняют твой скот!

И сразу у уаига силы пропали. Попытался он вырваться из рук Сидамона и уже вырвался было, но Сидамон ударил его кинжалом-невеличкой. Зашатался уаиг Схуалы и замертво упал на землю.

Как радовались нарты! Забрали добро уаига, его драгоценные вещи, и угнали его скот, — а как же иначе? Ацамаз и не подумал отдать жене уаига свою свирель, и с шутками и смехом вернулись нарты домой.

На поминки отцу Сидамон отдал ту долю скота уаига, какую полагалось отдать на поминки. Все остальное поровну разделили между нартами. После этого Сидамон в почете жил среди нартов до самой своей смерти.




Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *